Дрейфующий Жаворонок

Дмитрий Чеготаев

Дрейфующий Жаворонок

Повесть

Дверь скрипнула предательски громко. Лязгнули ключи. Рука пролезла в щель и зашарила в поисках выключателя.

Вспышка.

На миг всё размывается: пустые банки на полу, пыльная полка с единственным оставшимся кубком Лёхи, засиженный мухами плакат с огромной ракетой и громким лозунгом-агитацией.

Затем взгляд фокусируется на фигуре, что, скрестив руки, сидит на потертом диване.

— Нагулялся?

— Черт… — Алекс потупил взгляд. Сделал вид, что его очень заинтересовало пятно на кроссовках — такое же старое и въевшееся, как и чувство вины. По взгляду старшего брата он понял: сейчас будет тирада, и этому никак не помешать.

— Что с тобой не так, Сань? — Лёха не повышал голос. От этого было ещё хуже. — Что тебе непонятно во фразе «никаких загулов»? В твоём положении это не просто опасно. Это — непростительно. Ты потеряешь всё. И меня за собой потащишь.

Он поднялся, раздражённо расправляя майку, обтягивающую упругие мышцы. Алекс невольно съёжился.

— Когда ты уже повзрослеешь и поймёшь, что шутки кончились? У тебя нет времени шляться до утра по кабакам! Ты не имеешь права светиться после заката в бильярдных! Я рвал жопу, чтобы ты попал в мой взвод! И продолжаю её рвать, чтобы ты был рядом со мной за штурвалом грёбаного корабля! Если тебя исключат, то что ты будешь делать, а?

Лёха сделал шаг вперёд, и Алекс почувствовал запах металла и пота.

— Вернёшься в тот бомжатник к своим дружкам? Что бы сказал отец, если бы это увидел…

Он не договорил. Сжал губы до бела. Отец был запретной темой. Для них обоих. На стене, в рамке под стеклом, висела вырезка из старой газеты с его посмертным фото.

Лёха замолчал, водрузив руки на пояс и сверля брата взглядом. Алекс лишь пожал плечами, пытаясь сохранить остатки бравады, которая таяла, как воск под паяльной лампой. Если бы он знал, что брату хватило бы просто хлопнуть его по плечу — той самой отцовской, атрофированной нежностью. Когда управлять космическим лайнером оказывается в разы легче, чем выразить то, что внутри. И как тут спорить с копией человека, которого тебе в жизни так не хватало?

— Я виноват… — пробормотал он.

— О, ещё как! — тут же подхватил старший брат, и в его голосе впервые прозвучало что-то кроме гнева — ледяное удовлетворение. — Решим на месте, Сань.

Он подошёл в упор, и Алекс почувствовал исходящий от него жар, как от раскалённого двигателя. Палец ткнул в грудь. Не больно, но чувствительно.

— У тебя два пути. Первый. Ты выбрасываешь из головы тусовки. Приводишь себя в форму. Сдаёшь нормативы. И через полгода сидишь по правую руку от меня. В кабине корабля, что мчится сквозь звёзды. Подальше от этой загнивающей планеты и людей, которые вот-вот начнут войну за гребаные ресурсы путём взаимного уничтожения! Мы не станем такими же. Мы вырвемся из этого круга! И отец, где бы он ни был, — Лёха на мгновение отвёл глаза на ту самую вырезку, — гордится нами. Либо второй — ты сдаёшься. Признаёшь, что слабак. И гниешь дальше на этой обречённой планете. Один. Что выбираешь?

Он протянул широкую мозолистую ладонь.

Алекс не раздумывал. Всё, что было в нём — и страх, и злость, и тайная, удушающая надежда, — выплеснулось в одном движении. Он шлёпком схватился за ладонь брата. Вызов был принят.

Лёха не сразу разжал пальцы. На миг его хватка стала не рукопожатием, а капканом. В его серых глазах, отцовских, вспыхнул азартный огонёк. Он притянул его к себе, до хруста в костяшках сжав ладонь.

— Помни, Сань, — тихо, но так, что каждое слово выжигалось в подсознании, как клеймо. — Назад дороги нет.

Эти слова эхом прокатились по сознанию Алекса.

Часть 1

Свободное падение

Полгода пролетели, словно на ускорителях, чьи принципы работы Алекс с трудом, но всё-таки сдал на экзамене. В том была заслуга старшего брата. Лёха имел вес и репутацию на космодроме. Этого Алекс и не любил больше всего. Как бы брат ни мотивировал его к действиям, Алекс понимал, что истинная заслуга его побед всегда кроется за спиной брата. Так же, как и заслуги Лёхи крылись за былыми успехами их отца — великого лётчика-испытателя. Только вот Лёха мог отстаивать имя отца. А на Алекса никто никогда не ставил. Да, он и сам был в этом виноват. Плохая учёба. Плохая компания. Постоянные тусовки и пьянки. В это время брат делал себе имя. Доказывал, что достоин носить фамилию отца и со временем превзойдёт его. Алекс же ничего никому не хотел доказывать. Но боялся остаться один.

Брат в какой-то момент решил вытащить его из этой ямы. И дать надежду на что-то большее. На будущее? Возможно, этого и не хватало ребёнку — внимания к своей персоне. И в ночь того самого, последнего разговора, Алекс понял, что внимания бы этого больше не заслужил. Чьего угодно — но не брата. А брат был единственной семьёй после недавней кончины матери.

Он прошёл обучение. Сдал все нормы. И наконец настал тот самый момент — первый полёт на новейшем курьерском двухместном корабле до космической станции. В качестве второго пилота, естественно. Это был огромный шаг для него. Лёха обещал ещё год таких полётов. Плечом к плечу. А затем он заберёт его в свой флот, откуда перевёлся в учебку, чтобы лично контролировать продвижение брата по службе.

Алекс проникся. Ему нравилось быть за спиной брата. Когда разбился отец, ему было всего десять лет. Но в отличие от старшего брата, Алекс отца практически не видел. Лишь несколько ярких, но тоскливых воспоминаний. И тем самым был больше привязан к брату, что его ему заменял.

Ситуация на планете была напряжённая. Из-за обилия новых территорий благодаря активному освоению космоса то и дело возникали конфликты. Планета же была загрязнена до предела. Все новые и новые территории становились лишь полигоном для новейшего вооружения. То и дело звучали всё громче угрозы о применении ядерного оружия.

Лёха говорил, что сейчас идеальное время переходить во флот. Пока можно занят более выгодные места. Перед возможными заварушками.

И вот этот день настал.

Вот он день X.

Алекс привычно небрежно откинул шлем в сторону. Брат, сверяющий показатели приборов перед запуском, недовольно покосился на него.

— Надень.

— Успеется, — махнул рукой Алекс, устраиваясь в кресле и закидывая ноги на приборную панель.

Лёха коротким ударом в бедро вынудил его ноги убрать.

— Сверяй данные. Проверь по пунктам предвзлётный журнал, — бросил он.

Алекс вздохнул, но команду выполнил.

Последние приготовления были завершены. Лёха был на связи с командным центром в наушнике. Алекс такой связи не имел. Небрежно накинул ремни без фиксации. Брат, слушая команды, жестом велел надеть шлем ещё раз.

— Да брось. Причёску испорчу, — отшучивался Алекс, чавкая жвачкой.

Он принимал брата за излишне следующего правилам. Его расхлябанность была наигранной. Чтобы не показать страха — будь безумцем. Его своеобразный девиз, когда без брата приходилось решать конфликты кулаками, порой с теми, кто в разы превосходил его в силе. Боялся ли он полёта? Он был в ужасе. Но старался соответствовать непоколебимости брата. В своём стиле.

Пошёл обратный отсчёт. Лёха, хмурясь, сосредоточился на приборах, отдавая сухие короткие команды.

— Стабилизаторы.

— Есть.

— Закрылки.

— Взлётный режим.

— Малый ход.

— Есть малый ход.

Корабль медленно набирал ход на запускных рельсах, направленных в желтоватое небо. Сердце в груди у Алекса готово было вот-вот выпрыгнуть. Но он сосредоточенно выполнял команды брата.

Корабль потихоньку взмыл в воздух, с каждой секундой ускоряясь всё сильнее. На выходе в атмосферу его немного потрясло. Алекс вжался в кресло. «Спокойно. На симуляторе и то трясло жёстче. Не подавать виду. Мне не страшно. Не страшно». Он покосился на шлем, который так и не надел.

Корабль стремительно вырвался в открытый космос и словно завис в густой тьме. Алекс заворожённо смотрел сквозь иллюминаторы.

— Чёрт. Глазам не верю, — пробормотал он.

Лёха кашлянул, привлекая внимание, и показал пальцем на свои наушники. «Не болтай», — прочитал Алекс по губам и кивнул.

Корабль плавно взял курс на космическую станцию. Некоторое время было оглушительно тихо. Затем в наушнике брата раздались взволнованные голоса. Тот поднял руку, требуя, чтобы тишина стала абсолютной. Нахмурился даже пуще прежнего. В глазах его отразилось беспокойство.

— Чёрт… Живо надень шлем! — рявкнул Лёха. Голос не предвещал ничего хорошего. Интонация, что мигом велела выполнить команду без раздумий, в моменты, когда секунда промедления — убивает.

Алекс рванул было с кресла, но тут корабль тряхнуло, и он, не удержавшись, влетел головой в корпус.

Вспышка.

Затем — темнота. Приход в себя — словно склейка, выполненная начинающим монтажёром. Кривоватая. Неумелая. Когда звук появляется раньше, чем сам кадр. Когда ты не понимаешь, а тот ли это фильм продолжается на экране?

— Живой? — бросил Лёха.

Алекс с трудом разлепил глаза.

— Голова гудит… Что произошло?

— Влетели в облако космического мусора, помнишь, как ты этого боялся?

Лёха говорил это, не оборачиваясь. Его голос звучал как-то… плоско. Без привычной стальной прожилки. Алекс почувствовал лёгкую тошноту. От перегрузки? Что-то было не так… Или всё было не так?

— Сука… Я знал, что так и будет… — пробормотал он, пытаясь сесть прямо. В висках застучало.

— И потому не надел шлем, да? — голос брата донёсся сквозь звон в ушах.

— Да, именно так, — Алекс на этот раз не стал спорить. Адреналин вышиб из головы всю браваду. Он сгрёб шлем, с трудом нацепил его на голову, ощутив знакомый щелчок. Очень вовремя. Вот только последствия удара надетый шлем уже исправить не мог. Как там было на одной из скучнейших лекций по космической медицине, которую Алекс слушал сквозь сон: «При острой черепно-мозговой травме, совмещённой с гипоксией, сознание может инкапсулировать шок. Создать подробный параллельный нарратив. Растянуть секунды в часы. Это последняя линия обороны психики перед лицом невыносимой реальности».

Алекс тогда усмехнулся и бросил соседу, ткнув его локтем под рёбра: «Вот если мой братишка даст по голове, тогда и никакого нарратива не соберёшь».

Алекс мотнул головой, прогоняя наваждение. В ушах зашипел приток кислорода, чистый, холодный, пахнущий озоном. Звон немного стих. Пульс постепенно пришёл в норму.

— Нужно сверить целостность корпуса. Внешний осмотр. Будешь следить за курсом или на вылазку? Если не боишься, конечно, — через плечо бросил Лёха.

— На вылазку, — ответил Алекс почти машинально. Теперь, в шлеме, его голос звучал глухо, как из колодца. Только не курс. Не в первый полёт. И не после такого нокаута.

— Тогда не теряй время. Туда и обратно. Я буду держать связь. И будем ускоряться.

Лёха наконец обернулся. Его лицо под стеклом собственного шлема было бледным, но сосредоточенным. Алекс кивнул, проверяя крепления на скафандре. Страховочный трос, толщиной в палец с карабином на конце — стандартная процедура. Он защёлкнул его на поясное кольцо, потянул на проверку. Трос натянулся, упругий и надёжный. Нерв жизни.

Шлюз открылся с тихим шипением. Алекс шагнул в тесную камеру. За спиной захлопнулась внутренняя дверь. Осталась только внешняя, за которой — бездна. Он сделал глубокий вдох, взялся за рычаг.

— Выхожу, — сообщил он по связи.

— Принял. Осторожней, Сань. — Голос брата в наушниках был ровным, но в нём слышалось напряжение. — Держи связь.

— Понял.

Внешняя дверь отъехала. Чёрная бархатная пустота, усыпанная сверкающими алмазами звёзд, встретила его беззвучным воем вакуума. Сердце ёкнуло, но тренировки взяли своё. Он мягко оттолкнулся от порога, и страховочный трос начал разматываться с лёгкой вибрацией, отпуская его в свободный полёт. Корабль остался позади — серебристая сигара, освещённая слабым светом звёзд и собственными бортовыми огнями.

— Вижу точку удара, — доложил Алекс, направляясь к хвостовой части. — Вмятина на третьем сегменте. Неглубокая. Кажется, обошлось.

— Отлично. Осмотри стыки, — отозвался Лёха. Его голос немного дрогнул от помех.

Алекс добрался до места, провёл рукой по холодному, слегка деформированному металлу. Всё в порядке. Но только в висках зарождалась острая, пронзительная боль.

В наушниках резко захрипело, потом — пронзительный, режущий визг. Связь пропала, сменившись оглушительной, абсолютной тишиной.

— Лёха? Лёх, приём! — крикнул Алекс. Ничего. Только нарастающий, высокочастотный писк в ушах, переходящий в…

В боль. Острую, внезапную, как удар током в затылок. Он вскрикнул, схватился за шлем. В глазах поплыли круги. Это было не похоже на обычную головную боль. Это было ощущение разрыва. Как будто внутри черепа лопнула невидимая струна, натянутая до предела.

Из этой какофонии он вдруг разобрал слова брата. Приглушённые. Скрытые за нарастающим белым шумом. Не слова — молитва. Заученное «Отче наш». Алекс чувствовал, как его начинает разрывать крупная дрожь. Глаза закатывались. Образы. Сквозь пелену тумана. Через силу и гаснущий свет. Лицо брата, которое отдаляется. Всё дальше и дальше. Или это не брат отдалялся от него, а он сам стремительно падает куда-то вниз, в омут безвременья. А затем вновь вспышка.

И в этот же миг он почувствовал, как дёрнулся страховочный трос.

Не просто натянулся. Его рвануло с такой чудовищной силой, что карабин на поясе взвыл от нагрузки. Алекс почувствовал, как стальной трос, натягиваясь, вибрирует, и эта вибрация эхом отдаётся у него в костях, в зубах, в самых нервах. Будто это не трос рвётся, а его собственная нервная система, привязывающая его к брату, к кораблю, к реальности. Будто этот трос держался не за что-то физическое, а прямиком за его оголённые нервы.

Он обернулся, с трудом приоткрыв глаза сквозь призму боли.

Корабль. Он не стоял на месте. Его охватила яркая, немая вспышка. Не взрывная волна, а ослепительно-белый свет, вырвавшийся из стыков обшивки, из иллюминаторов. Свет, в котором на миг чётко обрисовался силуэт кабины. И силуэт в кресле, что прислонил ладонь к стеклу, словно прощаясь.

А потом страховочный трос оборвался, словно пуповина, не со звоном, а с беззвучным хлопком. Конец троса, теперь просто кусок бесполезного волокна, метнулся прочь, закрутившись в невесомости. И вместе с ним закрутился и Алекс, устремившись в никуда.

Его уносило. Словно невидимые волны слизали его с берега вместе со звёздным песком, будто осколок стекла, которому нет места в этом мире.

Уносило. Прочь. Не плавно. С ускорением. Будто невидимый гигант схватил его и швырнул в чёрную глубь. Корабль с братом, озарённый той самой странной, затухающей вспышкой, стремительно уменьшился, превратился в искорку, в пылинку, и растворился в бездне. Иллюзия ли, но кто из них на самом деле уносился прочь? Алекс лишь бессильно тянул руки, что налились свинцом, к исчезающему кораблю.

— Лёха… — с трудом выдавил он, пытаясь ухватиться за крутящуюся картинку. — Лёша… Лёша!!!

Ничего. Тишина.

— Лёх, приём! Приём! — хрип его сорвался в визг. Тишина. В коммутаторе не было слышно и шипения.

— Нет… Не может… — голос постепенно срывался под дрожащим натиском. — Не-ет! Нет, нет, нет, нет!

Тишина. В коммутаторе не было слышно и шипения. А окружающая его тишина и инерция беззвучно уносили всё глубже в ничто.

Он был один. В абсолютной, оглушающей тишине. Страх, холодный и бездонный, накатил с такой силой, что перехватило дыхание. Его зрачки, приспособленные к темноте космоса, расширились до предела, вбирая в себя только беззвёздную, густую черноту и отражение собственного перекошенного ужаса в затемнённом стекле шлема. Искажённая гримаса безысходности. Самый страшный из возможных страхов. Который, казалось, мог лишь сниться, но никогда бы не воплотился в реальности. Он происходил прямо здесь и сейчас, и мозг отказывался в это верить.

Один. Посреди пустоты. Дрейфующий атом, чьё прошлое и будущее было безразлично вселенной. Здесь не было больше смыслов. Его подготовка, образование, или же и вовсе список красоток в контакте телефона — обрели свою истинную нулевую ценность. Безразличный космос поглощал — или уже поглотил — самое всесильное из беспомощных существ.

Тишина обрушилась не отсутствием звука, а как физический объект. Тяжёлый, густой, заливающий уши свинцом.

Он попытался вдохнуть — спазм. Горло обвило стальным кольцом. Не дышит. Почему не дышит? Лёгкие… не работают. Не могу. Паника. Дыши! ДЫШИ! — кричало что-то первобытное, прорываясь сквозь рёв в ушах. Но поверх, холодной плёнкой, наползала мысль: Вакуум. Вдохнёшь — лёгкие разорвут. Умрёшь. И это… это было хуже. Намного хуже.

Животное тело боролось с холодным разумом, и в этой схватке он задыхался, не делая ни вдоха, ни выдоха. Кислород из системы поступал ровно, но мозг его не признавал. Это была пытка удушением при полном запасе воздуха.

Густая, бархатная чернота. Беспросветная. Бесконечная. Она не была просто пустотой — она была субстанцией. Той самой, из которой рождаются кошмары. И в этой субстанции, на тёмном стекле его гермошлема, плавало отражение. Его собственное лицо. Гримаса. Искажённая до неузнаваемости, с неестественно растянутым ртом в беззвучном крике, с глазами, в которых застыл не страх, а нечто худшее — безысходное понимание. Понимание того, что этот кошмар — не сон. Что ты не проснёшься в потной постели с бешено колотящимся сердцем. Что это и есть твоя реальность. Навсегда. Или пока не кончится кислород. И от этого понимания в груди разрывалась ледяная пустота, мороз растекался по венам и это было страшнее любой боли.

Он крутился. Беспорядочно, неконтролируемо. Голова раскалывалась, желудок подкатывал к горлу. Мир стал бешеным, беспорядочным вихрем, в котором не было ни верха, ни низа, ни прошлого, ни будущего. Только настоящее, растянутое в вечность и заполненное одним — всепоглощающим, первобытным ужасом.

Это был страх, отшлифованный до абсолютной, кристальной чистоты. Страх вечности. Вечности вот в этом вращении, в этой темноте, в этом одиночестве. Страх того, что твой разум, твоё «я», будет заключено в эту скафандровую капсулу, в это вечно крутящееся тело, и будет существовать так — день, год, тысячелетие — пока не рассыплется в прах само время, а ты всё будешь кружиться в немой, чёрной пустоте. Это был страх осознания себя ошибкой мироздания, заблудившейся песчинкой в бескрайнем холоде.

Сознание начало сползать в чёрную яму. Не сон. Не обморок. Защитное отключение. Мозг, не выдерживая нагрузок, начал гаснуть, как перегорающая лампочка. Последнее, что он почувствовал, — это не боль, а дикое, почти благодарное облегчение. Конца. Хоть какого-то. Передышки, взятой в аренду у ужаса. Плата за которую будет — ещё большая безысходность.

Темнота. Не космическая. Внутренняя. Глухая, беспробудная, без сновидений.

А потом — толчок. Слабый, далёкий. Не физический. Что-то щёлкнуло внутри, как включается рубильник после перегрузки.

— Нееет!.. — Сознание вернулось рывком.

Он больше не вращался. Не задыхался. Он застыл. Неподвижно. Словно пушинка, застрявшая в смоле. Как первая снежинка, что упала в чёрную ледяную воду и имела наглость не растаять и не стать частью большой воды. Он замер, боясь пошевелиться, боясь снова запустить тот безумный волчок.

И тогда, через эту неподвижность, волной накатило всё.

Память. Осознание. Ужас.

— Пожалуйста… Пусть это будет сном… Пожалуйста…

Он не забыл. Он всё помнил. Вспышку. Разрыв троса. Исчезающий корабль. Но теперь, без прикрытия паники и головокружения, это знание врезалось в него с новой, леденящей остротой.

Ужас вернулся. Не истеричный, а глубинный. Тихий, спокойный, тотальный. Он просочился в каждую клетку, заместил собой кровь, стал самой тканью его бытия. Он смотрел в ту же чёрную пустоту, но теперь видел в ней не отсутствие, а присутствие. Его собственное, ничтожное присутствие внутри этого Ничего.

Он попытался сглотнуть. Горло было высушенным. Он попытался крикнуть. Из его горла вырвался лишь хриплый, короткий звук, который утонул во всепоглощающей тишине. Его собственный голос отказал ему в последнем утешении.

И в этой новой, совершенной тишине, когда даже внутренние монологи стихли от шока, он начал слышать другое.

Сначала — едва уловимый, низкочастотный гул. Как работающий где-то вдалеке мотор. Потом — отрывистый, живой звук, похожий на… птичий щебет. Одинокий, тревожный. И настойчивый, ритмичный плеск. Будто вода капает на металл с идеальным, гипнотическим интервалом.

Они были невозможны. Они были безумием. Но в мире, который только что рухнул, они стали единственными точками опоры. Единственными доказательствами того, что он ещё может что-то воспринимать. Что он ещё не полностью растворился в безмолвной черноте вечного одиночества.

Он зажмурился, прижав веки так сильно, что перед глазами поплыли кровавые пятна. Но звуки не исчезли. Они стали громче. Они не причиняли боли, которую он ждал и боялся вновь ощутить. Наоборот. Словно они застилали собой эту реальность и привносили свою, новую, правильную.

Где-то на дне души, под тоннами ужаса и отчаяния, шевельнулось крошечное, жалкое, презренное чувство. Не надежда. Любопытство. Что, если это не галлюцинация? Что, если за этой чернотой… есть что-то ещё?

Он слушал дыхание. Старался дышать ровнее. Не сбиваться. Старался считать. Не издавать лишних звуков. Не говорить — каждое слово отзывалось болезненным эхом в подсознании. Считая, Алекс вновь стал терять сознание. Он до последнего не хотел закрывать глаза, не хотел принимать ужасающий факт — кислород, скорее всего, уже заканчивался.

Перед тем как его глаза сомкнулись, он вдруг вновь услышал щебет. Одинокая трель, длинная и печальная, разрезавшая оглушающую тишину космоса. Она прозвучала так ясно, так близко, будто невидимая птица сидела у него на плече и пела прямо в шлем.

Сердце Алекса, сжатое в ледяной комок ужаса, дрогнуло. Это было невозможно. Абсурдно. Но в этой невозможности была какая-то дикая, сокрушительная ностальгия. Он знал этот звук. Знал до мурашек по коже, до щемящей боли под рёбрами. Этот звук пробуждал в нём одно из самых тёплых воспоминаний.

Вспышка.

Земля.

Лето.

Лес.

Ему лет шесть. Он маленький, его рука целиком утопает в огромной, тёплой ладони отца. Они идут по лесной тропинке, шурша ковром из прошлогодней хвои. Воздух густой, тёплый, пахнет смолой. Он запрокинул голову, пытаясь разглядеть верхушки сосен, теряющиеся где-то в синеве. И вдруг — тот самый звук. Та самая трель. Чистая, печальная, замирающая высоко в небе.

Он замер.

— Пап, слышишь?

Отец остановился. Его лицо, обычно такое сосредоточенное и строгое, смягчилось. Он прислушался, и Алекс видел, как в его глазах появляется редкая, тёплая усмешка.

— Слышу. Жаворонок.

— Жаворонок? — Алекс с трудом выговаривает незнакомое слово.

— Да. Он в лесу не живёт, он на полях. Но иногда залетает. Смотри.

Отец поднял руку, заслонив ладонью низкое солнце. Алекс встал на цыпочки, всматриваясь. Высоко-высоко, почти в зените, висела крошечная тёмная точка. Она не просто парила — она трепетала, заливаясь этой невероятной, льющейся с неба песней.

— Пап, а он не упадёт? — шепчет Алекс, не отрывая глаз от трепещущей точки в небе.

Отец садится на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Его глаза — тёплые, карие, с мелкими лучиками морщин у висков — смотрят не на небо, а на сына.

— Знаешь, Сань, про жаворонков есть одна старая, старая сказка. Говорят, они не всегда умели так петь. Жили себе в траве, попискивали. Но однажды один жаворонок — самый любопытный и, наверное, самый наивный — решил, что трава ему мала. Захотел узнать, где кончается небо.

Отец делает паузу, давая мальчику представить этого глупенького смельчака.

— И что?

— И он полетел. Выше всех. Пробился сквозь облака, обогнал ястребов. Земля внизу стала как раскрашенная карта, а потом и вовсе скрылась в дымке. А небо всё никак не желало заканчиваться. Оно было всюду. Бесконечное, холодное, бездонное. И не было в нём ни ветки, чтобы сесть, ни другого жаворонка, чтобы окликнуть. Только пустота.

Алекс замирает, испуганно глядя на точку в небе. Ему жалко того жаворонка.

— И он испугался?

— Ужасно, — кивает отец. — Его маленькое сердце готово было разорваться от страха. Он понял, что заблудился навсегда. Что он — песчинка в океане без берегов. И тогда, от этого ужаса, у него из горла вырвался звук. Длинная-длинная нота. Чистая, как слеза. Он не пел, а кричал в пустоту. Кричал, потому что больше не мог молчать. Кричал, чтобы хотя бы услышать себя и понять, что он ещё жив. И этот крик превратился в песню. Красивую и печальную.

— А потом? — уже почти не дыша, спрашивает Алекс.

— Потом ничего, — пожимает плечами отец. — Он не нашёл край неба. Не смог спуститься — слишком высоко забрался, сил не хватило. Говорят, он летает там до сих пор. Один. И поёт. Не для того, чтобы его услышали на земле. А для того, чтобы самому не сойти с ума от тишины, дрейфуя в небе, не знающем конца. Он не может остановиться, не может изменить путь. Ведь его путь — бесконечен. И он сам стал этой бесконечностью.

Отец кладёт тяжёлую, тёплую ладонь ему на голову. От неё, от рукавов его потрёпанной куртки, пахнет машинным маслом и табаком. Запах тоски. Далёких ангаров. Запах человека самого близкого, но такого далёкого. Так пахла дыра, зиявшая у мальчика в сердце.

— Вот потому они и поют на лету. Не от радости. От памяти о том первом, потерянном. От страха, который стал их сутью. И от мужества, которое стало их песней.

Вспышка.

Крик. В бесконечность. Алекс не сразу понял, что это был его крик.

Он открыл глаза. Вернее, он и так их не закрывал, уставившись в чёрное ничто. Но теперь он видел.

В космосе не было жаворонка. Не было отца. Не было леса.

Но песня была. Она звучала. Где-то внутри. Или снаружи? Грань стиралась. Он не просто слышал её ушами. Он чувствовал её вибрацию в костях черепа, в заполненных страхом лёгких, в онемевших кончиках пальцев.

И странное дело — ужас не исчез. Он остался, по-прежнему огромный и ледяной. Но теперь в нём, как кристаллик льда в чёрной воде, появилась эта песня. Не как надежда. Как факт. Как единственная, неопровержимая данность в рухнувшей вселенной. И она не требовала подтверждения. Она была. Существовала. Возможно, была более реальна, чем он сам.

Алекс медленно, будто боясь спугнуть звук, выдохнул. Пар от дыхания затуманил стекло шлема на секунду. Он снова вдохнул. Кислород пах озоном и своим собственным страхом. Но теперь этот вдох был осознанным.

Он с трудом удержал слёзы внутри. Проглотил ком нахлынувшей грусти по тому самому дню, единственному, где он чувствовал себя существовавшим в жизни отца. Смирился. Принял участь того самого жаворонка. Может быть, отец тоже вспоминал этот день перед смертью?

Алекс перестал просто существовать в паническом ступоре. Он начал слушать. Смаковать каждый нисходящий завиток трели, каждую вибрацию. Это был звук из другого мира. Из мира земли, травы, солнца. Из мира, где есть отец, есть брат, есть тёплая ладонь, в которую можно вложить свою руку.

«…чтобы не слышать, как бьётся его маленькое сердце. Чтобы доказать небу, что он ещё жив…»

Слова отца прозвучали в памяти с такой ясностью, будто их прошептали прямо в ухо.

Он был жаворонком. Заброшенным в самую чёрную, самую бездонную пустоту, какую только можно вообразить. И его сердце, крошечное и перепуганное, билось где-то под слоями скафандра, титана и ужаса.

Время стало резиновым. Оно тянулось, как расплавленная смола, потом рвалось рывками, когда сердце билось чаще от очередной вспышки памяти или звука. Алекс перестал понимать, где сон, где явь. Где космос, а где — что-то другое.

Звуки не просто продолжались. Они мутировали.

Плеск воды, сначала гипнотически ровный, приобрёл странную металлическую окраску. Теперь это был звук, будто капли падали не в лужу, а на тонкий лист жести. Ровно, безжалостно, как метроном конца света. Он понимал, что это бред, но не мог отключить слух.

А щебет… щебет стал разборчивым.

Он ловил в нём обрывки слов. Не чёткие, будто радио на забитой частоте, но узнаваемые.

«…держись, Сань…» — голос брата из далёкого детства, когда он учил его плавать.

«…ды-ы-ши…» — растянутый, как в замедленной съёмке, приказ инструктора на занятиях по выживанию.

«…проснись…» — это был его собственный, внутренний голос, но звучал он так, будто кто-то другой говорит у него в ухе, холодно и настойчиво.

Алекс зажмурился, стиснул зубы.

— Заткнитесь, — прошептал он сквозь них. — Заткнитесь все. Я не грёбаный жаворонок. Я не сдохну здесь… Не сдохну…

Цедил он сквозь зубы. Но сам не верил своим словам.

По щеке, под стеклом шлема, медленно поползла капля. Тёплая. Солёная. Слеза. Он вздохнул с облегчением — хоть что-то реальное. Но в следующее мгновение по затылку, снаружи скафандра, провели чем-то влажным и шершавым. Как мох. Или как грубая, мокрая ткань. Он дёрнулся, пытаясь обернуться в невесомости, закрутился. Ничего. Лишь чернота.

Паника вернулась, острая и жгучая. Он стал хватать ртом воздух, и на миг, вместо отражения в стекле шлема, будто сквозь дымчатое стекло, проступило другое изображение.

Ветки. Тёмные, мокрые, переплетённые. На фоне грязно-серого, светлеющего неба. И на одной из веток — сидит птица. Маленькая, тёмная. Она поворачивает голову и смотрит прямо на него, будто сквозь все слои иллюзии.

Он закричал. Беззвучно, в пустоту шлема.

Изображение исчезло.

Его трясло. Это был не просто страх. Это было понимание, что стены его реальности хрупки. Что за ними скрывается что-то, чего он боится даже представить. Он был не просто затерянным в этой пустоте. Пустота успела попасть внутрь него самого. Алекс перестал отличать ужас от реальности от ужаса его галлюцинаций…

Грань между сном и реальностью окончательно размылась. Когда Алекс в очередной раз открыл глаза, он уже не понимал, проснулся ли или просто моргнул. Но что-то изменилось. Точка. Что неумолимо приближалась, мигая красным огнём. Разум кричал, что это невозможно. Что это очередная галлюцинация, ловушка для отчаявшегося сознания.

Но тело, измученное одиночеством и холодом, уже отреагировало само. Инстинкт, глубже всякой логики, заставил его потянуться. Мысленно. А затем — пошевелиться. Он просто захотел быть там, у этого огонька, и его тело в невесомости медленно, но неуклонно начало движение.

Это был самый жуткий момент. Он понимал абсурдность — плыть в вакууме без двигателя. Но он плыл. Потому что в его реальности, в реальности его сломленного мозга, так и было. Дрейф обрёл направление.

Огонёк рос, превращался в овальное пятно света. Потом проступили контуры: угловатые, потрёпанные, знакомые до боли. Корабль. Почти точь-в-точь такой же, что и у них с братом, курьерский лайнер. Невозможно.

Аварийный шлюз зиял чёрным провалом, и из него сочился тот самый тусклый, желтоватый свет. Приглашение? Ловушка? Неважно. Алекс с трудом верил в то, что это вообще реально.

Алекс завис перед ним. Внутри всё кричало: «Ты уверен, что в этом твоё спасение?». Но крик был слабым, задавленным усталостью, которая была тяжелее страха. Усталостью от пустоты, от тишины, от собственных мыслей.