Сергей

Лёд звенел, как натянутая тетива.
Раз — и я полетел вниз!
Ччёррт!! Падение!
«Опять колено опухнет», — подумал я, снова поднимаясь с колен, на которые припал после очередной попытки сделать тройной аксель…
Обычно он у меня отлично получался, но в этот раз всё шло наперекосяк.
Сегодня действительно какой-то стремный день — я прогулял всю ночь со своей компахой, написал контрольную по алгебре на тройку, потому что хотел спать, как сурок и ничего не соображал; на перемене в школе сцепился с Жекой из параллельного — он к моей Ксю подкатывал, и мы подрались, так что у меня на щеке красовался синяк от кулака противника.
Позже, будучи во вздрюченном состоянии из-за драки, провалил опыт на химии и пролил реактив прямо на стол учителю, за что был награжден издевательским гоготанием всего класса и поймал от химика «неуд».
Кроме того, я опоздал на хореографию и получил втык от Нинванны — это наша хореограф и постановщик танцев, дерзко нахамил ей и Стасу, который присутствовал на занятии, хлопнул дверью и самовольно ушёл с тренировки. И сам понимал, что вёл себя как последняя скотина, но на тормоза нажать не мог...
Синяк на щеке бесил отдельно. С ним я выглядел не крутым, а придурком, который сначала дерётся, а потом лезет на тройной аксель. А впереди — лёд. Лёд, которому не было дела до моих проблем. Вышел — катайся. Устал, злой, не выспался — сам виноват.
И теперь ещё тренировка на катке, а я уже уходокался, как савраска, ещё и не спал совсем. Тело было ватное, клонило в сон, но злость на себя не давала развалиться окончательно.
Голова у меня была тяжёлая, как после попойки, видимо, от недосыпа, и погода ещё поганая — в апреле и вдруг снова снег пошёл, противный такой, мокрый, ветер с Невы дул как сумасшедший.
Апрель в школе всегда превращался в дурдом: задания валились пачками, контрольные шли одна за другой, учителя зверели, а нас, старшие классы, особенно дожимали из-за экзаменов и ЕГЭ.
Всё это выматывало меня не хуже марафона, а ещё бешеная нагрузка на фигурном катании.
Отец мой — Александр Соколовский — работал в администрации в нашей питерской Школе олимпийского резерва. Он рано отдал меня в фигурное катание, поэтому, сколько я помнил себя, я просто жил на коньках и всегда рвался к победам.
25 января мне стукнуло шестнадцать. На коньках я стоял с пяти лет, но по-настоящему серьёзно одиночкой занимался последние лет восемь — и вот после всех этих прыжков, сборов, стартов и вечной пахоты отцу позвонил мой тренер — Станислав Валерьянович Потапов, бывший чемпион мира, Европы и двукратный олимпийский чемпион в парном катании. Он не смог больше кататься после тяжёлой травмы и с полной отдачей ушёл в тренерскую работу.
Стас был тренером огромного масштаба: олимпийские чемпионы, чемпионы мира, Европы — всё это уже было в его биографии. Его подопечные завоёвывали награды на самых крупных стартах, его давно переманивали и за границу, и в главную Школу олимпийского резерва страны в Москве, но он остался верен своим питомцам и не захотел их оставлять. Он был влюблён в Санкт-Петербург, где жили его предки с третьего колена, и знал город как свои пять пальцев.
Про него говорили так, как говорят про редкую породу: «Потапов — это знак качества». И это одновременно вдохновляло и давило, потому что под таким тренером нельзя быть «обычным».
Он был не очень высок, около ста семидесяти семи, но сложен крепко, по-спортивному: широкие плечи, сильная спина, прямая посадка головы. Чёрные волосы уже серебрились на висках, тёмно-голубые глаза смотрели цепко, подбородок был упрямый — лицо человека, которому сразу веришь.
Лицо у него было очень выразительным, и мимика, кажется, могла заменить ему половину слов. Бровь поднял — и ты уже понял, что облажался. Уголком губ усмехнулся — и внутри такая радость, будто медаль дали. Иногда Стас не говорил ни слова, но это молчание било сильнее крика.
Стас был большим умницей, имел потрясающее тренерское чутьё, был твёрдым и уверенным в себе человеком, обожал свою жену Лену и двоих пацанов — Ромку и Пашку, которые были моими ровесниками: Ромке шестнадцать, как и мне, Пашке — четырнадцать, и я с ними дружил.
Кроме того, Стас жил своей работой, был требовательным, чутким и очень опытным тренером. Питомцы его обожали и боялись, потому что в гневе он был поистине зверем — мог дать подзатыльник, леща или просто выгнать, мог долго орать и ругаться, но мат не употреблял почти никогда.
Если вдруг у Стаса вырывалось матерное слово, то нужно было просто уносить ноги — убьёт! Когда он злился, воздух в катке становился грозовым, и хотелось трансгрессировать куда-то подальше от его гнева. Зато когда он хвалил — пусть даже взглядом — внутри открывалось второе дыхание, которое ты сам в себе не подозревал.
В общем, Стас Потапов был тренером такого масштаба, что рядом с ним сразу хотелось либо стать лучше, либо провалиться сквозь лёд. Ему было сорок лет, и он находился в самом расцвете своей тренерской карьеры.
Я очень его уважал и любил, что не мешало мне проявлять норов и устраивать эскапады различной интенсивности — от пропуска тренировок до прямого бунта. Я не гнушался и дерзить ему, если мне что-то не нравилось, но он почти всегда меня обламывал своим авторитетом, и рано или поздно я всегда потом признавал его правоту.
И всё-таки бесился я не на пустом месте.
Меня хотели поставить в пару!
В спортивное парное катание.
Для меня это звучало почти как приговор.
У меня и так от пубертата башку сносило, а тут ещё парное предложили! С катушек слетел от нервов, начал пропускать тренировки, дерзить тренерам и учителям в школе — в общем, был взведён, как пружина. И вроде понимал, что веду себя как придурок, но на тормоза нажать не мог: меня просто несло.
Когда отец первый раз заикнулся — видимо, после разговора со Стасом — о парном катании, я взбрыкнул, как норовистый конь, и заорал на предка:
— Ещё чего! Я не буду с девчонкой кататься! Я одиночник!
В этот момент мне казалось, что если я уступлю, меня как спортсмена просто сотрут. Как будто одиночник — это я, а пара — это уже не я.
Во мне бушевали гормоны! И мне было реально хреново порой — дурацкие скачки настроения выматывали: от эйфории того, что зажал и облапал в уголке симпатичную деваху, вплоть до отчаяния — зачем я живу, если я ничего не могу на льду. А ведь за плечами уже было два золота: Первенство юниоров Санкт-Петербурга и Кубок России среди юниоров. Вот этот подростковый ад: ты только что чувствуешь себя богом — и через минуту падаешь в яму, где кажется, что ты никто. И никакие медали в такие минуты не помогали: ну лежат они дома, блестят, а внутри всё равно полный раздрай.
Загордиться своими победами я не успел — Стас разнёс меня за Кубок России. Сказал, что откатал я отвратительно и только чудом обошёл соперников, среди которых были очень серьёзные ребята. Он умеет сбить корону ещё до того, как ты её надел — одним словом, одним взглядом, будто гвоздь в доску забил.
И когда я пришёл домой в расстроенных чувствах, мама, которая меня пожалела, тихонько мне шепнула, что на самом деле Стас мной очень горд, просто не хочет, чтобы я заболел звёздной болезнью и сбавил обороты в тренировках. Мама — мой тихий тыл. Она умеет успокоить одним предложением и ласковым, любящим взглядом.
Это меня немного утешило, и, к счастью, я сообразил, что не должен опускать планку, а наоборот — покорять всё новые и новые вершины.
А тут ещё я вырос к пятнадцати годам до ста семидесяти восьми сантиметров, продолжал расти дальше и сам удивлялся — до чего всё вокруг меня мелкое стало. Каток, где я когда-то чувствовал себя малышом, теперь казался игрушечным — борта словно опустились, а лёд под коньками звенел тоньше, чище. От интенсивного роста в последние годы у меня трещали и щёлкали все суставы, и приходилось часто торчать у спортивных врачей, чтобы они держали под контролем моё сильно возмужавшее тело.
Кроме всего прочего, я до сих пор не мог привыкнуть жить с постоянными «стояками», которые становились всё чаще. Когда гормоны били в башку, я становился неуправляемым, грубым и раздражительным. Что самое стрёмное — я возбуждался от всяких мелочей и в самые неподходящие моменты: от эротических фантазий, от вида красивой девчонки, от того, как девушки заигрывали со мной и строили глазки… даже от музыки, которая казалась мне сексуальной. Я влюблялся и охладевал, снова влюблялся и охладевал, но дело доходило само собой только до «облизывания» в губки, зажиманий и неумелых тисканий по углам, большего я тогда ещё побаивался, хотя уже вполне дозрел до полноценного секса.
Никогда не стремился быть как все, поэтому не обращал внимания на похвальбу своих одногодков, которые приблатнёнными голосами с пошлыми смешками рассказывали о своих секс-приключениях, насмехались над девчонками, которые якобы под них легли, и высмеивали тех пацанов, кто, по их мнению, был ещё «мальчиком». Я знал, что наполовину, если не больше, это была ложь. Эта школьная бравада всегда пахла дешёвым понтом, и мне от неё хотелось либо смеяться, либо делать вид, что верю.
Они и меня пытались высмеивать, но я тут же показал им почём фунт лиха своими крепкими кулаками — я тяжёлой атлетикой занимаюсь уже два года, накачался так, что с ног сбить одним ударом могу. После этого меня больше не трогали и не высмеивали. А после золота на Кубке России меня зауважали и в школе, и в ШОР — это наша Школа олимпийского резерва.
После звонка Стаса отец зашёл посмотреть на мою тренировку, где я катался с другими парнями-одиночниками, и Стас поспешил к нему. Они о чём-то долго толковали, а потом тренер крикнул:
— Серёга, ну-ка подкатывай быстро сюда!
Лёд отражал прожекторы, как зеркало, и я нехотя толкнулся, чувствуя, как скрипят зубья коньков, будто ворчат вместе со мной.
«Опять мозг выносить зовут», — угрюмо подумал я и нехотя подкатил к ним.
— Есть мысль поставить тебя в пару в спортивном катании, — сказал Стас, переглядываясь с отцом. — У тебя огромный потенциал. И партнёрша для тебя есть замечательная.
— Чегоооо??? — вырвалось у меня, и я моментально завёлся. В этом чёртовом пубертате не успеешь подумать, а рот уже что-то выкрикивает, и это далеко не всегда перлы литературной речи.
— Не заводись, Серёга! — взял меня Стас в «зацеп», а отец сразу нахмурился. — Я знаю, что ты мечтаешь об одиночном, но твоё призвание — парное катание, поверь мне. До самых вершин сможешь дойти.
Он говорил спокойно — значит, не спорил, а уже был уверен.
— Я не хочу танцевать с девчонкой! И один прекрасно до вершины дойду! — вырвалось у меня довольно грубо.
— Ну, во-первых, не с девчонкой, а с девочкой, — поправил меня Стас, — а во-вторых, мы пока просто хотим провести несколько тренировок с тобой и партнёршей и посмотреть, будет ли из вас толк.
— И что за партнёрша? — скривившись от ехидства, поинтересовался я. — Вертихвостка какая-нибудь?
Я нарочно цеплялся, хамил заранее — хотел испортить всё ещё до начала.
— Замечательная, феерически способная девочка, у неё характер золотой и умница большая — Танюша Рощина, — ответил Стас. — Она самая сильная из юниоров, ей только двенадцать лет, правда, в июне уже тринадцать будет. Упрямая, хваткая, упёртая. Две золотые медали в юниорском одиночном, как у тебя, Серёга. Волевая, как кремень, и очень эмоциональная. Ты у нас сангвиник и флегма в одном флаконе — вот она тебя маленько и растопит.
И тут меня всё-таки зацепило: «самая сильная» — это уже не «малявка», это соперник. А соперника я уважаю.
— Это не та шмакодявка с косой, с которой вы как-то в буфете сидели? — изумился я. — В ней же от горшка два вершка будет.
— Эта «шмакодявка» ещё тебя за пояс заткнёт! — сердито сказал тут отец. — Ведь стыдно будет, Серёга!
— Давай попробуем, Сергей, — приобнял меня за плечо Стас. — Ты не переживай. Может быть, вы ещё друг другу не понравитесь. Тогда и пары не сложится. Познакомитесь вначале. Поговорите, покатаетесь немного…
Всё во мне протестовало, но любопытство уже мешало сердиться по-настоящему.
— Согласен. Но только попробуем! А решать буду я сам.
Стас и отец переглянулись.
— Решать пока что будет за тебя тренер, Сергей! — отчеканил отец. — Молод ты ещё да зелен, чтобы видеть перспективу на годы вперёд.
Я вздёрнул подбородок, но промолчал. В груди гудело так, что хотелось врезать по борту.
«Она мне точно не понравится!» — пронеслось у меня в башке молнией, и моментально созрел «коварный» план: «И я постараюсь ей не понравиться! Тогда всё сразу закончится».
Мои губы дрогнули, готовые расплыться в ехидной ухмылочке, но я сдержался и хмуро спросил:
— Когда знакомство-то?
— Послезавтра в девять здесь, — ответил Стас, удовлетворенно хлопая меня по плечу.
— И чтобы был как штык! — снова строго сказал отец. — Учись быть пунктуальным — пора уже, не мальчик больше.
Я развернулся к ним спиной и, откатываясь на середину льда, скорчил злую гримасу, чтобы не увидели. Под лезвиями тонко пел лёд, но меня бесило уже всё: и лёд, и Стас, и отец, и это проклятое парное катание.
В груди всё клокотало от досады. На кой дьявол мне девчонка сдалась, да ещё малявка такая! Ладно бы деваха моего возраста — чтобы закрутить можно было с ней...
Быстро сделал несколько интенсивных дорожек, чтобы снова разогреть мышцы после разговора со Стасом и отцом — после паузы они остывали моментально. Ноги сами ушли в работу, потому что работа — единственное, что меня спасало от собственных мыслей.
Разогнался, приготовился снова выполнить проклятый аксель, взлетел... и понял, что ПОЛУЧИЛОСЬ!
Да как!!!
Чётко открутил, уверенно приземлился, устоял чисто! И почувствовал, как губы разъезжаются в довольной улыбке. Видно, меня так завело после разговора, что это даже пошло на пользу. Надо это ощущение на будущее запомнить. Запомнить не «как сделал», а «в каком состоянии»: когда внутри горит от злости, я становлюсь точнее.
Попробовал ещё раз.
Классно!!
Ещё раз!
Хреново... — приземлился неправильно, качнулся, нога опять подвернулась... ЧЧЧЕРТ!
Боль, будто ток, прострелила голень, но я стиснул зубы, проглотил злость и снова посмотрел на каток. Только я решил, что всё пошло как надо, — получил обратно. Лёд быстро объясняет, кто тут главный.
Я видел, как Стас и отец наблюдают за мной и о чём-то треплются. Пусть треплются. Я им ещё покажу.
Послезавтра посмотрю, что за девчонка эта Рощина. И покажу ей, какой я «воспитанный».
После тренировки я вышел из спорткомплекса мрачный, как туча. Как же всё моё существо протестовало против катания в паре! Я привык, что на льду сам себе хозяин, отвечаю только за себя и могу один делать то, что люблю больше всего, — крутые ультра-си. А тут мне придётся отвечать и за партнёршу, и, наверное, мириться с её капризами, и вечно бояться, что уроню.
Вот же чёрт!! Ещё девчонка небось и зазнайка, раз уже два золота взяла... Если бы мне дали какую-нибудь сверстницу, чтобы с ней можно было романчик закрутить, поразвлекаться на досуге, — ещё куда ни шло, но шмакодявка двенадцати лет меня совсем не устраивает! Наверное, чуть что — реветь будет. Девчонки же вообще плаксы.
Тут меня нагнал мой друган — Тёмыч, Артём Шевчук. Мы с ним с пяти лет вместе на коньки встали, так до сих пор и дружим. Учимся, правда, в разных школах, но в ШОР постоянно вместе ходим. Тёмыч — как мой якорь: рядом с ним мир не так разносит.
— Серый, ты чего мрачный такой? — хлопнул он меня по плечу. — Опять поцапался со Стасом, что ли?
— Меня в пару ставят, — буркнул я. — В гробу я это парное видел!
— Слушай, может, ты это зря? — попытался утешить меня Тёмыч. — Это же классно и очень красиво с девушкой кататься. Я бы не возражал.
— Если бы с девушкой! — взорвался я. — Я буду с малявкой кататься, ей двенадцать лет всего.
— Серьёзно? Уж не с Рощиной ли? — изумился Тёмыч, и глаза его расширились от восторга. Это его восторженное «серьёзно?» меня почему-то зацепило.
— Ну да...
— В таком случае я безумно тебе завидую! — выдал вдруг мой друган. — Рощина — красотка, каких мало, и хоть мала ещё, но упёртая, как гранит. Потрясающе катается! Её вначале хотели со мной в пару поставить, но потом, жаль, передумали. Сказали мне, что я слабее, чем она, а она ведь, прикинь, на три года младше меня. Ты смотри, Серый, не обижай её — она классная девчонка.
Я с недоверием посмотрел на друга, но увидел, что он говорит абсолютно серьёзно. Тёмычу я доверял. Но настроение было плохое, и я буркнул:
— Посмотрим. А обижать девочек не приучен.
Когда я пришёл домой, меня разобрало любопытство после слов Тёмыча о Рощиной, и я полез искать её странички в соцсетях. Нашёл только пару фотографий на сайте нашей ШОР — на верхней ступеньке пьедестала почёта, и то не разглядеть как следует. Видимо, страницы в соцсетях у неё не было. Тогда я полез на сайт Стаса, но тоже не нашёл Таниных фотографий. Пришлось ждать личного знакомства.
Я вспомнил, что несколько раз замечал её на общих тренировках, но никогда не обращал на её внешность внимания — только видел, как здорово она катается и как высоко и чётко исполняет все прыжки.
Звонок будильника раздался, когда я сладко дрых и видел какой-то эротический сон. Я подскочил, как ошпаренный, и понеслось: отжимания, планка на одной руке, потом на второй, гантели, пятидесятикилограммовая гиря положенное число раз — и в душ. Насухо вытерся жёстким полотенцем, промассировал себе спину и ягодицы — меня этому ещё дед учил: он бывалый лыжник, спортсмен и массажист. Потом я в одних боксёрах ворвался в кухню, где мама оставила мне завтрак, уходя на работу, не разобрал даже, что проглотил, влил в себя чашку кофе и поспешил одеться к тренировке.
Мне как можно скорее нужно было на метро, чтобы успеть на первое знакомство с Таней Рощиной. А то Стас с меня стружку снимет, а за ним и отец подсуетится.
Через час я уже выкатывался на наш каток в новом спортивном костюме «Пума», который стоил бешеных денег, но родители мне всё-таки его купили на шестнадцатый день рождения.
Стас уже был на своём месте, а рядом с ним...
Маленькая, худенькая, удивительно трогательная девчонка с большими синими глазами!
Красивые волнистые тёмно-русые волосы собраны в косу и закручены большим, крепким пучком на затылке.
Я подкатил поближе и обалдел.
Какая лапочка! Хорошенькая, спасу нет, такая хрупкая...
Но глаз сразу зацепился и за другое: собранная, ладная, вся будто подтянутая изнутри, спортивная.
И как я её бросать буду?! Даже страшно! Но судя по виду, весит она вообще всего-ничего, значит поддержки и выбросы должны пойти легко.
А ростом — смех просто, мне только по грудь.
— Ааа, Сергей, вот и ты, — сказал Стас, приобнимая эту крошку за плечики.
А девочка моментально покраснела и смутилась. Но смотрела на меня открыто, с искренней улыбкой на личике.
— Ну, знакомьтесь.
Девчушка решительно подкатила ко мне и протянула ладошку. И я увидел, что глаза у неё не синие, как мне показалось вначале, видимо, от освещения, а какие-то лавандовые или васильковые, но не очень тёмные — редкий цвет, никогда вообще такого не видел. Ресницы длинные, загнутые, как у куклы. Веснушки на щёчках, немного совсем, но умиляет. Вот же кроха какая.
— Я Татьяна Рощина. Очень приятно познакомиться с тобой, Сергей.
Говорила она чисто, ровно — как взрослая. Без писка, без жеманства.
Я засмеялся — её ручка моментально утонула в моей сильно выросшей клешне. Я пожал её осторожно, чтобы не сжать слишком сильно, и сам не заметил, как начал улыбаться.
— Привет, Татьяна. Я Сергей Соколовский. Впрочем, ты уже знаешь.
Девочка посмотрела на меня широко распахнутыми глазами и ещё больше смутилась. Смущение у неё было детское, настоящее, без игры, а в глазах всё равно стояла такая собранность, что я снова удивился.
— Я знаю, что ты не горишь желанием кататься в паре, — вдруг сказала она. — Я тоже собиралась быть одиночницей, но вдруг мне захотелось попробовать себя в парном катании. Я готова.
В ней не было ни детской суеты, ни робости — только спокойствие и собранность.
Стас улыбнулся, тепло глядя на Таню. А она с детской непосредственностью добавила:
— Я уверена, что тебе скоро понравится. Это же, наверное, так здорово — вдвоём кататься, — и снова покраснела. Сказала — и будто сама испугалась собственной смелости.
Я хмыкнул, но улыбнулся ей в ответ. Не мог не улыбнуться — она слишком честная. Чувствовал, что она мне нравится как-то по-родственному, словно это моя младшая сестрёнка, которую оберегать и защищать надо.
Что удивительно, мои наполеоновские планы «не понравиться партнёрше» куда-то испарились. Вместо этого мне вдруг захотелось попробовать её подкинуть — просто чтобы понять, какая она лёгкая.
— Ну вот и попробуем сейчас, — произнёс я.
Стас хлопнул в ладоши и сказал:
— Попробуйте покатать дорожки синхронно, от простого к сложному. Разогрейтесь. Держите расстояние и общий ход. Сергей, ты ведущий.
Мы последовали его команде и начали разогреваться на разных типах дорожек — я задавал Тане шаги, повороты и темп, а она следовала за мной по широкому кругу катка.
Лёд под коньками звенел тонко, свет прожекторов дробился на миллионы бликов. Я скользил, чувствуя, как за спиной дышит Таня — негромко, ровно, сдержанно. Проверим-ка, как она держит темп.
— Дуга, — бросил я, не оборачиваясь. — Перетяжка. Скоба. Перебежка.
И сам ушёл в дугу, мягко, уверенно, чтобы она успела поймать ребро, а не просто повторить форму. Дуга, перетяжка, скоба — а она не сбилась. Не цеплялась за меня глазами, не суетилась, не догоняла, как новенькая, а спокойно держала мой ритм.
Как же она здорово скользила. Как по маслу прямо. Ни дрожи, ни суеты. Маленькая, а собранная до невозможности. И это начинало меня злить и восхищать одновременно.
Я решил испытать девчонку. Нарочно чуть ускорился, добавил к скорости сложность — посмотрим, не собьётся ли. Спортсмен во мне взял верх: уважение надо заслужить.
— Спираль ласточка! — бросил я, не оборачиваясь, и чистенько выполнил элемент. Сделал шаг резче, чем обычно, специально поменял угол, чтобы сбить её с ритма.
Но чёрт — она не отстала. Даже на миллиметр не дрогнула. Я видел боковым зрением — корпус вытянут, спина ровная, взгляд вперёд, как у взрослой фигуристки. Молча и спокойно догоняет моё дыхание. Вот уж не думал, что у крохи такая выдержка.
— Арабеск, потом риттбергерная тройка! — крикнул я с нажимом. Проверял не элементы — проверял характер.
Я ушёл в поворот, ожидая, что она запоздает или собьётся. А она вошла следом — спокойно, точно, почти в ту же секунду. Сердце застучало быстрее — не от злости, а от спортивного азарта. Вот это да!
Решил добавить перцу, раз уж пошла такая пляска.
— Перебежка, джексон, моухок! — бросил я, даже не глядя.
Проверка простая и беспощадная: смена направления и контроль ребра — вот где обычно сыпятся те, кто просто красиво катается, но не слышит партнёра. Я сделал джексон собранно, точно, и тут же — моухок, мягкую смену, без рывка, чтобы держать общий рисунок. Не рвал — чтобы у неё был шанс, если она вдруг «детская».
Она поймала и это. Прошла смену направления чисто, без паники, будто мы уже не первый день работали вместе. В какой-то миг мы пошли почти в унисон, и я уже не смог удержаться и шепнул себе под нос:
— Ну погоди, Татьяна Рощина!
— Перебежка, винт, перебежка, сальхов двойной, риттбергер двойной! — выкрикнул я, делая вид, что это просто очередная проверка. На самом деле — провокация. Резко укоротил радиус, поменял направление — хотел поймать момент, где она оступится. Хотел увидеть слабину — и не видел.
Таня, как будто заранее знала мои манёвры, на долю секунды позже вошла в поворот, сделала то же самое, даже чище. Лёд хрустнул под её лезвиями, прожектор резанул её профиль — глаза сосредоточенные, губы прикушены, будто боится выдохнуть лишний раз. Она не играла — она боролась.
И вдруг я понял: да ведь она меня читает! Вот это да! Настоящий партнёр.
Тут она капельку отстала от меня на перебежке, но тут же нагнала и просто блестяще выполнила винт. Молния света проскользнула по её конькам, и я почти физически почувствовал её темп — лёгкий, точный, будто дышит во мне.
Ну и девочка! Блеск!
На винте, конечно, о синхронности пока и речи не было, но кто на это теперь смотрел — я сам чуть не сбился, глядя, как она летит, будто не по льду, а по воздуху. Летит — и при этом цепляется за лёд как зверёк: цепко. А двойные она просто блестяще исполнила! Я обалдел окончательно!
Замедлился, восстановил дыхание. Мне на это буквально пара секунд нужна, кинул взгляд на девчушку. Сосредоточенная, серьёзная, щёки раскраснелись, дышит учащённо, катит за мной к Стасу. И глаза моментально устремились на меня, как бы спрашивая: ну как я тебе?
Я ей одобрительно улыбнулся, показал большой палец. Она покраснела от удовольствия.
Мы подкатили к Стасу. Он был доволен. А когда Потапов доволен — это почти событие.
— А теперь попробуйте взяться за руки и покатать что-то простенькое, — сказал он нам. — Держите общий ход. Не рвите. И расстояние не теряйте.
Девчушка моментально покраснела ещё больше. Руку не подала — ждала. Я ухмыльнулся и аккуратно взял её за руку. Блин, какая крохотная ручка. Меня даже смех разобрал, но я сдержался, чтобы эту кроху не смущать.
Мы снова выкатились на центр. Сначала просто ехали рядом, прислушиваясь к шагу друг друга — ладонь в ладони — лёгкий, но вполне настоящий контакт. Потом перешли на перебежку, и я специально сделал темп ровный, учебный, чтобы почувствовать: тянет ли она, висит ли на руке или держится сама.
Здорово получалось — скольжение у неё потрясающее. И главное — она не болталась, не шарахалась, не выдёргивала руку, а держала контакт легко, спокойно, будто так и надо.
— Дуги, — сказал я коротко. — Наружу, потом внутрь.
Мы пошли по большому кругу: дуга — смена ребра — дуга. Лёд пел под нами одинаково, и я вдруг понял, что мне приятно это чувство — не одиночное, не «сам себе король», а когда рядом кто-то держит тот же ритм, то же дыхание.
— Теперь тройка, — добавил я. — На выходе не рвись, дай льду довезти. Не спеши — доверься.
И сам удивился, что говорю это.
Мы сделали шаг тройкой. И вот тут я прямо поразился: как она моментально чувствует, на какой элемент я перехожу, как угадывает не слово, а намерение — плечом, корпусом, тем, как я чуть меняю центр тяжести.
Стас не выдержал и снова хлопнул в ладоши:
— Хорошо. Теперь маленькая связка — перебежка, джексон — и дальше так же рядом, без разрыва. Сергей, веди мягче. Таня, не зажимай плечи.
Я кивнул и повёл: перебежка — джексон — снова перебежка.
И Таня прошла это чисто, аккуратно, с той самой взрослой собранностью, которая сначала раздражала, а теперь уже заводила.
«Ну и девчонка! Просто блеск и улёт!» — восторженно подумал я и почувствовал, как у меня появляется азарт и улучшается настроение.
После обеда у нас были занятия на паркете — хореография и намётки первой программы с Нинванной.
Стас объяснил мне, как сделать простенькую поддержку, и я тут же поднял Таню на пробу первый раз. Аккуратно и медленно.
УХ ТЫ!! Да она действительно как пушинка лёгкая, и я понял, что выбросы и поддержки у нас пойдут хорошо.
Правда, Таня пискнула от страха, очутившись наверху, — этот писк был единственным детским за весь день — и вцепилась рукой в мои волосы, наверняка неосознанно. Потом смущённо извинялась, что больно потянула.
Я сам не понял, в какой момент перестал злиться. Просто вдруг поймал себя на том, что мне интересно быть с ней рядом на льду — смотреть, как она работает, как держит темп, как отвечает на каждую задачу.
Короче... согласился я с Таней кататься. Сам!
Я обалдел от уровня её подготовки и недетской серьёзности на тренировке. И от того, как она держит себя: маленькая, а стальная. Да и нравилась она мне, такая сладкая кроха. Мысленно я уже прозвал её Лапочкой, и она была мне симпатична.
На следующий день мы начали с хореографии. Я всё нетерпеливо ждал, когда можно будет Таню снова на поддержку поднять, но Стас объяснил:
— Ещё рановато, Серёга. Попривыкните друг к дружке вначале, ближе познакомьтесь, поболтайте. Чтобы доверие было, а иначе не выйдет ничего. Пока будем отрабатывать синхронность и парные элементы. Пригласи Танюшку погулять, ну или в кино... пообщайтесь в неофициальной обстановке...
— В кино?! — вырвалось у меня со смехом. — Да меня пацаны засмеют! С такой пигалицей в кино ходить... Что с ней смотреть? Мультики, что ли?
Стас поморщился.
— Сергей, никогда не говори так о девочках! Стыдно! В кино можешь не ходить, если тебе так уж стрёмно, но пообщаться вам надо. Обязательно. И хорошо бы подружиться, получше узнать друг друга. Кстати, Таня в твоей школе учится и живёт не так уж далеко.
И тут я вспомнил, что действительно редко, но видел Татьяну в школе, когда на других этажах оказывался в переменках. Младшие школьники у нас на первом и втором этаже, а старшие и средние классы — на третьем и четвёртом. Запомнил её, видимо, по внушительной косе за спиной. Она одна в школе такую косу носит — прямо как из прошлых веков.
Все девчонки ходят с распущенными патлами. Мода у них, что ли, такая сейчас? Видеть не могу, когда девушки растрёпанные. Мне нравятся аккуратные головки, где волосики чин-чином уложены. Сам не знаю почему, но для меня это важно. И я любовался на Танину аккуратную причёску. Она и вся такая аккуратненькая, крепенькая, но изящная, личико — как солнышко светится, только солнышко серьёзное, сосредоточенное. Хорошенькая девочка, просто прелесть!
Прошло пару дней, но я даже не попытался «поближе знакомиться» со своей партнёршей. Мне некогда — я со своими-то друзьями реже встречаться стал, поэтому с Таней мы встречались на тренировках, и всё.
Меня сейчас больше мой круг друзей занимал. Нас пятеро: я, Артём — мой лучший друган, Гошка Самойлов — он в паре с Настей Фомичёвой катается, и две девчонки — Лёнка, подружка Гошки, и Ксюха, то есть просто Ксю.
Ксюха — мой краш, я в неё втюрился ещё в прошлом году: красивая деваха, блондинка с зелёными глазами, такая горячая, что у меня на неё моментально ядерная реакция идёт и в голове всё замыкает током. Я ещё ни разу так надолго не влюблялся, меня обычно хватало на месяц, в крайнем случае на два, а в этот раз Ксю меня нехило зацепила.
Мы почти всюду вместе — и в школе, и на танцульках, и в кино ходим на «детям до 16», целуемся там и зажимаемся, в клубы нас по возрасту ещё не пускают, и это бесит, потому что кажется: жизнь уже кипит, а тебя держат за шкирку у двери, поэтому мы часто тусуемся в гараже у отца Тёмыча.
Он у него какой-то крутой бизнесмен, тачки целых три, и гараж, соответственно, не один. Тёмыч отца упросил один гаражик побольше нам для тусовок отдать, и тот даже нам туда мебель притащил — диваны, шкаф, стол круглый, стулья. Окна большие пробили, чтобы светлее было, батареи поставили и повесили специальные инфракрасные картины — они нагревают помещение не хуже батарей, чтобы мы зимой не мёрзли. То есть это уже не «гараж», а маленькая территория свободы, где мы чувствуем себя взрослыми.
Получилось что-то типа «штаба». Даже холодильник есть для продуктов и алкоголя.
Но с выпивкой у меня строго! Я — спортсмен, и очень упёртый, хочу олимпийским чемпионом стать, и чемпионом мира! Поэтому от алкоголя держусь подальше и не люблю его.
Зато Гошка любитель горячительного, да и девчонки наши тоже попивают втихаря. Они смеются, им кажется, что это прикол, а мне от этого как-то муторно: я слишком хорошо знаю цену слабости.
Тёмыч тоже не уважает крепкие напитки, но в холодильнике всегда держит — для своих. Он тоже одиночник, не такой «крутой», как я, но мне не завидует, потому что мы друганы с раннего детства, нам по пять лет было, когда нас родители на коньки привели в одну группу.
Меня все в нашей группе считают ведущим, наверное, потому что я в солидной спортивной школе тренируюсь и уже дважды получил золото. Но потом оказалось, что для одиночника у меня низковатые прыжки, видимо, потому что я сильно вырос, хотя я буквально из кожи вон лез, чтобы высоко прыгать. Поэтому меня теперь в парное перевели. Это было большим ударом по моему самолюбию. И даже несмотря на то, что новая партнёрша вызывала у меня симпатию и восхищение уровнем подготовки, я не особо горел желанием посещать тренировки.
Хотя вру! Желание было, но очень непостоянное.
Когда я общался с друзьями и особенно с девушками, мне хотелось плюнуть на тренировки и потусить ещё подольше. И однажды случилось то, что должно было случиться — прогуляв полночи с Ксю накануне тренировки, я проспал.
Зато мы с ней наобжимались, нацеловались, даже хотели раздеться и поласкать друг друга более… мммм … интимно, но нас спугнула её мать, пришедшая из театра вместе с мужем. Ксю была горячая и пахла чем-то сладким, от чего у меня в голове мгновенно сорвались тормоза. Впрочем, я был всё равно доволен, потому что в этот день понял, что смогу уже переспать с девчонкой, что не опозорюсь и не сдуюсь в самый важный момент. А Ксю была уже сформирована — будьте-нате, соблазнительная такая, формы — отпад!
Если бы родители не пришли, мы бы точно не выдержали и переспали. Я моментально застегнул свои джинсы, Ксю быстро пригладила растрепавшиеся волосы и вжикнула молнией, застёгивая курточку. И когда её родители зашли в гостиную, мы чин чином сидели напротив друг друга и трепались, как ни в чём не бывало.
Потом мы с ней гулять и ушли. Вначале тусовались у Тёмыча в гараже, туда ещё молодёжь пришла, мы танцевали, трепались, музыку слушали, потом Ксю прильнула ко мне, ладошку свою мне на задницу положила, гладит и шепчет:
— Пойдём погуляем, Серёжа… вдвоём побудем…
Когда она меня за задницу хватала, у меня моментально сносило крышу; от её руки темнело в голове, и хотелось утащить её куда-нибудь прямо сейчас, но не на улице же этим заниматься. А больше нам деваться некуда.
Я прошептал ей сердито:
— Опять провоцируешь?
— Ну, Серёженька… стрёмно мне… Я ещё никогда... — и глазками поигрывает смущённо. Сама невинность, блин. — Я хочу в романтической атмосфере, чтобы цветы… свечи… постель красивая…
— И где я тебе всё это возьму? — обозлился я. — Гостиницу сниму, что ли? Нам не сдадут — мы ещё несовершеннолетние. Не хочешь, боишься — так и скажи. И потом я не хочу загреметь за решётку за связь с несовершеннолетней. Так что сорри. Потом скажешь, что я тебя изнасиловал.
Мы взялись за руки и ушли в темноту гулять. Погода стрёмная, холодно, ветрено… Мы ёжились, прижимались друг к другу, целовались. Во мне всё кипело, но я пытался отвлечься — никогда не буду вынуждать девушек к сексу, если они не готовы или боятся. Я не придурок и не подонок.
— Ну, Сереееежааа, — тянула она и ласкала, блин. Целовала. — Потерпи немного, я найду где. Обещаю!
В конце концов, попытавшись гулять и целоваться на сильном ветру с Невы, мы окончательно замерзли и вернулись в гараж к Тёмычу.
А там веселуха.
Музон гремит, горячительное бутылками льётся, парни уже подвыпили, разомлели. Вот так мы и проторчали в гараже до четырёх утра. Правда, я ни капли не выпил! У меня отец тоже такой — на дух спиртное не переносит, видно, я в него пошёл. Ну и спортивный режим, конечно.
Короче, дома я появился только в четыре и сразу вырубился. До будильника меня просто не существовало.
Была суббота, у меня тренировка с Таней в девять утра, но я дрых как медведь в спячке. Проспал на целый час. Продрал глаза от звонка домашнего телефона — у нас в каждой комнате по аппарату стоит. Оказалось, мобильник мой разрядился ночью, поэтому и не зазвонил.
— Алло... — заспанным голосом сказал я в трубку.
А оттуда крик Стаса:
— Где тебя носит, Соколовский? Какого рожна!!
Я бросил взгляд на электронные часы на тумбочке.
Ёшкин бабай!
Половина десятого!
Всё, пропал я! Стас меня убьёт!
— Я лечу!!! Стас, я скоро! — заорал я, выскакивая пробкой из кровати. — Прости, у меня мобила разряжена!
Не поев, напялил на себя куртку и вылетел, как сумасшедший, из дома. Даже зубы забыл почистить.
Прилетел в класс хореографии, вбегаю — и слышу потрясающую музыку. Я ещё злой, сонный, опоздавший, готовый к разносу, а она будто взяла и остановила меня на пороге. У меня мурашки по спине побежали.
Таня Рощина у станка с Нинванной фигуры разучивает.
Хорошенькая такая! ВО БЛИН!
У меня даже умиление появилось. Умиление — смешное слово для меня, но другого я и правда не нашёл.
Ну какая Лапочка, просто улёт! А как здорово двигается. Пластика потрясающая, лёгкость, полётность.
— Аааа, явился! — поднялся со стула мрачный Стас.
Подошёл так медленно и ... влепил мне приличную оплеуху!
Он вообще-то спокойный достаточно, но несоблюдение дисциплины ненавидит. Жёсткий, иногда даже жестокий тренер, неумолимый, когда надо, но и понимающий, если вдруг внештатная какая-то ситуация происходит. Вот только у меня сейчас «внештатная» не прокатывает: я сам виноват.
Пощёчина хлестнула не только по щеке — по самолюбию, по самоуверенности. Унизительно было так, что в глазах потемнело.
И тут Таня, работающая у станка, меня удивила. Она как раз повернулась на носочках в нашу сторону, увидела, как Стас меня оплеухой наградил, сорвалась с места и подбежала к тренеру с криком:
— Стас Валерьянович, это не метод воспитания! Не трогайте Сергея! Если он опоздал, значит, у него причины были! — и сильно покраснела.
Я застыл. У меня будто звук выключили — вижу, как она дышит быстро, глаза горят, ладошки сжаты в кулачки. Кроха крохой — а шагнула вперёд так, будто вообще не умеет бояться.
В груди что-то отозвалось странным теплом, сильным, как удар в сердце. У меня открылся рот от неожиданности, и я совсем другими глазами посмотрел на эту малышку. Ничего себе, какой характер!
А Стас засмеялся. Поднял перед Танюшкой руки вверх, как пленный солдат.
— Видишь, Серёга, какая у тебя защитница теперь. А ты опаздываешь.
Я засмеялся, подал руку Тане, произнёс:
— Спасибо, Танюха. Не ожидал.
Её ручка снова утонула в моей, и она ответила:
— Я просто очень хочу, чтобы у нас всё получилось вместе.
— Я тоже, Танюха, — широко улыбнулся я.
А моя Лапочка опять покраснела. Стеснительная.
— Кончайте обмен любезностями. Сергей, как тебе новая музыка? — спросила Нинванна.
— Я и хотел спросить — что это за произведение? — сказал я. — Классная музыка.
— Это «Сирень» Рахманинова, — объяснила Нинванна. — На ней будет построена ваша первая парная программа. Я даже уже костюмы продумала. К переводному прокату будем готовить. Если комиссия пару утвердит — тогда уже будем думать дальше.
И слово «комиссия» сразу сделало всё настоящим.
— Вы мне перекиньте музыку через «Ватсап», — попросил я. — Мне внимательнее послушать надо.
— У меня есть, я тебе пришлю, — сказала Танюша. — Только ты номер мобильного своего дай.
Мы обменялись номерами, и я внёс её в контакты под ником «Партнёрша», она же написала просто «Сергей».
Нинванна разложила нам по полочкам нашу первую программу — пока только с поддержками, без выбросов. Новых парных элементов там было достаточно, пыхтеть над ними придётся нехило, и я украдкой глянул на Таню, но у неё был такой строгий, сосредоточенный вид и серьёзный, совсем недетский взгляд, что я снова поразился. Ведь маленькая совсем ещё.
Мы начали пробовать движения. Таня двигалась рядом так точно, будто давно знала эту музыку. И упрямства в ней хватало: если что-то не получалось, она тут же пробовала снова.
Тут же в зале мы сразу разучивали хореографию танца, отрабатывали последовательность движений, учились держаться за руки и поддерживать друг друга. Самым трудным было при выполнении элементов, и особенно прокруток и прыжков, удерживать одинаковое расстояние друг до друга, но когда она была рядом, всё вдруг начинало складываться само — шаг в шаг, дыхание в дыхание. Я еще надеялся, что на льду будет значительно легче. Всё-таки наша стихия не паркет, а лёд.
Мы не заметили, как прозанимались почти пять часов. Зато Нинванна осталась очень довольна. Да и Стас, который заглядывал к нам время от времени, выглядел более спокойным и довольным.
Как же мне легко было поднимать Таню! Она была такая невесомая, что летала в моих руках, как игрушка, и я даже попробовал её пару раз подкинуть, как мячик. Она взвизгнула от страха, и я быстро поймал её и опустил на пол.
— Сергей, ты же не уронишь меня?! — спросила она, впиваясь в меня своими глазищами. Глаза у неё — как две васильковые искорки, в них и страх, и доверие. От её взгляда мне вдруг стало щекотно, будто ток под кожей пробежал.
— Не трусь, Татьяна, — бодро сказал я. — Не уроню.
После тренировки я быстро переоделся и полетел к выходу, потому что недавно договорился с Ксю, что она встретит меня у входа.
Вокруг было полно народу: молодёжь из нашей школы, младшие стайками щебечут, а среди всей этой суеты она стояла — ослепительная, уверенная, как будто вся улица была её подиумом.
Ксю не просто красивая — она умеет быть заметной. Стоит моя красотка, шарфик поправляет и глазками так и стреляет по сторонам — на неё, конечно, все пялятся.
Я издал про себя рык. Знаю, что Ксю мёдом не корми, а «рыбку ловить» она любит. И чем больше, тем лучше. Это у неё просто в крови, по-видимому.
Я медленно подошёл к ней, чмокнул в губки, она ответила засосом... Меня завело.
— Привет, красотка, — мурлыкнул я ей в ухо и потихонечку так затискал её грудь, — соскучилась?
— А ты соскучился, Серёженька? — хитренько так ответила она, подаваясь ко мне.
— Верняк, соскучился, — ответил я, и мы с ней вновь засосались.
Целовались вовсю, несмотря на то, что кругом люди.
А Ксю прижалась ко мне... вот стервочка. Ей плевать, что у парней проблемы со стояком, — наоборот, провоцирует, чтобы реакцию увидеть или нащупать... Да я не против, конечно, но только не на людях! Зачем позориться?! Поэтому я обхватил её за бёдра и отстранил подальше от «причинного места».
И тут рядом раздался голос Тани:
— До свидания, Сергей. До завтра.
Сказала она негромко, но меня будто дёрнули за рукав: я сразу услышал её голос среди шума улицы.
Я на секунду не понял, кто это сказал, и только потом обернулся. Мы с Ксю повернули головы на голос, и я увидел Таню. Она была бледна, и глаза её погрустнели. Наверное, от усталости.
— Пока, Танюха, — тепло ответил я, — иди отдыхай, ты уставшей выглядишь. До завтра.
Таня быстро сбежала по ступенькам, коса роскошная за спинкой прыгает — красиво!
Тут к ней подкатила машина — новенький «Мерседес», между прочим, и она нырнула на заднее сиденье. За рулём мужчина — видно, отец её. Мы с Ксю снова поцеловались и пошли к метро.
Нас догнал Тёмыч, и мы сообща решили, что сразу поедем к нему в гараж, закажем шаурму и пиццу на всех и будем «отрываться» в гараже до вечера.
Смех, шаурма, пицца, музон — обычная наша дурь, в которую я охотно провалился. Думать всё равно не хотелось.
«До вечера» затянулось до двух часов ночи, и я, помня про оплеуху Стаса, проводил Ксю до подъезда и поехал домой на метро.
И завёл даже два будильника, чтобы не проспать!