Сказка про Рака

Жил на свете Рак речной.

На самом деле, не один этот Рак был на свете, много их было. Да и света-то он почти не видел, ведь жил он на дне реки, где всякое течение было едва заметным. Всю жизнь, сколько себя помнил, Рак даже на берег не вылезал, и мало что знал о жизни вообще, хотя многие другие раки на суше бывать любили.

Но и даже у такого домоседа был друг. Кто знает, может, у Рака могло бы быть много друзей, но только толстый Карп смог завести дружбу с необщительным и замкнутым Раком. Да и то получилось это совсем случайно. Однажды в речную воду упала бочка, из которой в чистую прозрачную речку попала тёмная и вонючая жидкость. Карп, ничего не видя из-за поднявшейся мути, в обуявшем его страхе стремительно поплыл вперёд, не разбирая дороги. К чести Карпа стоит сказать, что обычно его могла испугать только местная старая щука, а так его почти никто не пугал, но в тот момент он не нашёл ничего лучшего, чем просто плыть вперёд. И, конечно, он врезался во что-то, и этим чем-то оказался наш герой Рак. Недолго думая, они одновременно заплыли в ракову нору, а когда река снова очистилась, Рак почистил чешую Карпа, поскольку был очень чистоплотен. После этого Карп иногда заплывал в гости к новому знакомому, что-то болтал о новостях речных и просто составлял компанию Раку. А Рак впервые в жизни подружился и потому каждый раз был рад встрече с другом.

Так и шла дальше жизнь в спокойной реке, но услышал однажды Рак речной от друга своего, толстого Карпа, о состязании свистунов на горе за тёмными лесами да глубоким озером. Подумал сначала: "А зачем оно мне?", щёлкнул клешнями, да побрёл себе дальше в тину зелёную, как он сам. И все бы так и закончилось, да засела у Рака в зелёной голове мысль: "А чем я хуже других-то? Я что, свистеть не могу, что ли?". И Карп ему то же самое твердит, чтобы шёл да попробовал силушки своей. Но остался тот в своей реке. Странно было в состязание лезть с кем-то, когда из дома никогда в жизни не выходил!

И в тот же день свистнул от досады, что червячок в тину зарылся так, что не достать его, да так сильно свистнул, что два раза в тине перевернулся, чутка попятился, тряхнул и щёлкнул клешнями на проплывающего рядом друга, который с интересом за Раком наблюдал.

— Ишь чё! Могу, не дурак! Эй, Карп, до утра успею ведь дойти до горы этой?

И показал он клешней на гору, почти незаметную за верхушками елей. Сложно было им увидеть, но на горе той развевались четыре разноцветных флага, что высились на высоких флагштоках.

Карп прикинул расстояние, вспомнил о том, что почти весь путь проходит по суше, но удостоверил друга в том, что всё у него получится:

— Это я по земле ходить не могу, а вот ты без проблем доберёшься! Победишь — и давай домой, снова плавать! А я спрячусь уж пока — старая щука, говорят, поймать меня очень хочет. Ты там свистни так, чтоб у неё зубы повылетали все, нечего на честных карпов охотиться! — и уплыл.

Задумался крепко Рак, уже пожалеть немного успел о решении своём — идти далеко, кто его знает, что ждёт там впереди, какие встречи и опасности у той горы будут! Но уж сказано было слово, решение принято, да и неудобно будет перед Карпом, как потом с ним общаться? Всё дураком себя чувствовать?

И решился Рак, вылез вон из воды. Упрямо Рак пошёл по песку, решил выиграть состязание. Стать самым-самым СВИСТУНОМ. И хоть внутри его зрело сомнение, с какой-то внутренней обречённостью Рак покинул родные места, надеясь лишь на то, что доберётся он без особых приключений.

Ан нет, тут же на берегу, у деревянного моста через реку и стоящей рядом легковой машиной сидел с отцом Мальчик, рыбачил. Маленький, кудрявый, весь в веснушках — озорной. Увидел Рака, подбежал, за усы его было схватил — игрушку на пять минут хотел из него сделать или съесть, кто его знает — да успел щёлкнуть клешней перед самым носом начинающий путешественник. Едва-едва обедом не стал, не успев ещё путь свой начать!

— Ты чего удумал, двуногий?! — сказал Рак, вот только не понимают люди язык других существ, потому Мальчик и не отстал от Рака.

Присвистнул слегка Рак, щёлкнул грозно и попятился, все на Мальчика смотря — кабы чего не вздумал опять. А тот уже дальше ушёл, камешки в воду кидать, скучно ему с зелёным стало, да и клешни не просто для красоты, не стоит оно того. А отец уже и кораблик самодельный сыну тащит — кому теперь рак нужен?

"Вот же ж неделька начинается..." — подумал наш герой, развернулся и пополз уже как надо — вперёд!

---

Долго ли полз, коротко ли, встретил Лешего Лесного, Лубяного человечка, на пеньке трухлявом сидящего. А тот и смотрит по сторонам каждый год — не видать ли пенька получше? Не найдётся ли деревца хорошего, каменным своим топориком свалить да пень новенький удобный сделать? Каждую весну просыпается на пеньке своём, думает о том же да к осени обратно засыпает — и так уже много-много лет — и ничего не делается! А он и в ус не думает дуть, что встать бы надо и пойти поискать, сидит и всё тут!

Вдруг учуял пяткой деревянной — ползёт что-то рядом. Поглядел по сторонам, на небо с облаками сизыми, на лес далёкий страшный, на руки даже не струганные посмотрел, не ползают ли червячки-жучки там? А тут и Рак на глаза сухие попался.

— О! Краб ползёт!

"Сам ты это самое! — думает себе Рак, грозно щёлкая клешнями, да впустую — засмотрелся на птичку-невеличку Леший, да засыпать уж вздумал. Хотел уж было Рак дальше себе ползти — за тёмные леса да озера глубокие, Водяного вотчину — да свистнул и остановился, — И чего он тут сидит всё, эка чудища сидячая да в пенёк вросшая?"

Не понравилось это Раку. Так и навеки заснуть можно, ничего не делая-то. Пропадёт Леший, надо бы его расшевелить!

— Чёй сидишь, неструганный? — и щёлкнул клешней у ног Лешего самых.

Тот вздрогнул от неожиданности, забыл уже совсем про Рака, подобрал ноги под себя, уселся на пеньке получше, да снова по сторонам глядеть — что там его беспокоит. Рак обиделся и снова щёлкнул, уже у рук сучковатых, скорее на ветки похожих.

— Алё, я с кем тут щёлкаю? Живо встань, как положено!

Леший моргнул, послушно встал да и замер кое-как: руки вперёд, спина выше головы, ноги враскорячку, глаза только шмыгают туда-сюда — дальше-то чего делать?

— А ну прямо встань! — щёлкает Рак, как дирижёр палочкой водит. Щелк! Спина прямо. Щелк! Руки по швам. Щелк! Ноги выровнять. Щелк! Голову выше. — Вот так, теперь докладывай.

А Леший стоит и думает, чего докладывать.

— А и-и-и-и... нечего докладывать-то, товарищ краб… — и садиться обратно уже хочет на пенёк свой излюбленный трухлявый — посмотришь случайно и не отличишь его от Лешего.

— Стоять! — и свистнул Рак со всей силы.

Еле устоял Леший, вцепился ногами цепкими в пенёк, и то чуть не упал, проснулся наконец-то. Хлопнул глазами, огляделся — а леса-то и нет кругом! Спилили уж давно, пока он спит тут.

— Э-э... И пеньков-то не оставили.

Пригорюнился Леший, сел на пенёк как есть, уже не слушая Рака, а тот и понял, что не до того Лешему. Уже попятился от него, да снова подумал — времени полно, негоже так оставлять его, раз разбудил. И спрашивает, чего Леший горюет.

— Да-а... Я бы и пошёл в тёмный лес, да топорик мой — каменный, что я с ним против деревьев-гигантов сделаю? Мне бы получше чего...

"Эка! Ему что, бензопилу подавай? Ой, а что это такое вообще? Ух, наберёшься ты, Рак, словечек всяких, будешь везде и всюду раз!" — подумалось нашему Раку. А сам говорит:

— Эка невидаль! Да я как свистну, тут все деревья посшибает!

Горюет Леший дальше, не слушает совсем маленького свистуна Рака:

— Мне бы что получше... Наверное, только когда рак на горе свистнет, тогда и будет мне новый топор — леса валить!

"Чего-чего? А я-то кто, по-твоему?" — думает Рак, с досадой щёлкает клешнями и уползает прочь от обидчика. Ну его, к лешему!

---

Долго ли, коротко ли, а ночь уж наступила. Пришел Рак к фонарю одинокому, во тьме огнем горящему. Лес кругом тёмный, тропа заброшена, даже зверей — ни души. Зябко Раку, согреться никак нельзя, деревья скрипят — ух, страху! А Раку все нипочем — знай, ползти да клешнями сильными щёлкать.

Потрескивает горящее масло в фонаре, высоко, далеко, не достать, не согреться. А Рак только того и хочет. Но упрямый — домой не воротится, подбадривает себя, щёлкает и посвистывает чутка — тренируется. И ходит вокруг фонаря, греется понемногу, в темноту всматривается — есть ли кто?

А есть — вон сидит, прикорнул, как давеча Леший, в тени под кустом Фонарщик старый. Уж и лет-то ему не сказать сколько, не лицо — морщины одни. Руками во сне держит длинный шест, которым фонарь зажигает, да так крепко, словно ребёнка родного.

Увидел его Рак, вспомнил про мальчика, что хотел его съесть, да решил все же подойти поближе — а вдруг не съест, не попытается? Щелк!

Проснулся Фонарщик, взглядом сонным посмотрел сразу на Рака, зевнул да шестом спину себе почесал. А Рак и смотрит заворожённо — пальцы так и бегают, так и бегают у старика Фонарщика, словно сами по себе, как червячки в тине. Покушать бы!

— А... Ну привет тебе, старичок, — сонно и довольно прошамкал беззубым ртом Фонарщик, потягиваясь до хруста и выдыхая с улыбкой.

"Сам старик! Ишь, нашли моду обзываться!" — подумал в ответ вяло Рак, даже не щёлкая грозно. То ли сон его одолевал, то ли Фонарщик казался лучше других, до того встреченных.

— Так... мда, маловато осталось уже... — сказал и тут же нахмурился старик, посматривая на фонарь, — Тут масла, как песка в моих часах — чего нет, того нет!

Посмеялся глухо старик, да посмотрел снова на Рака, а тот и смотрит в ответ, даже не щёлкает — заворожён. Похлопал Фонарщик по карманам, нашёл цигарку, да прикурил от горящего пламени в фонаре. И не тлеет цигарка - горит ярким пламенем, а старику — нипочем!

— Знаю я, зачем ты здесь, дружище, — говорит вдруг он тихо, да голос его в тиши ночной гремит камней катящихся с гор громче, — И чего хочешь, слышал — свистишь громко, уши заложило у меня даже. Хоть и много ли надо старику? А все ж не зря ты идёшь туда, куда идёшь — за тёмный лес, да за глубокое озеро, на высокую дальнюю гору. Давно мы тебя все ждём, заждались даже! Ты не оплошай там.

Выкинул цигарку старик, поставил шест у фонаря да потер руки – холодно!

— Но ещё скажу, как путь тебе укажу, куда дальше и что там — пусть, как рак на горе свистнет, так снова нужно будет зажигать людям фонари, снова души проснутся людские, снова... А ты поди дальше по дорожке, клешнями щёлкай, да помни — равных тебе нет! И свисти, свисти!..

"Экий чудак! Что ему от этих фонарей? И людям — на что они? Ой, всё, пойду лучше дальше, что со старика взять..."

Так подумал Рак и, отогревшись от фонаря да Фонарщика слов, повернулся и пополз дальше по тропинке заброшенной — до горы ой как далеко!

— Подожди-ка, зелёный, есть у меня для тебя кой-что... — так сказал Фонарщик, порылся в том же кармане, откуда цигарку достал, да вытащил длинню-ю-ю-ющий маленький шарфик — почти ленточку — и повязал быстренько на Рака, да так, что и не мешает, и согревает хорошо, — Ползи себе дальше, дружок, все у тебя получится.

И с этими словами отошёл старик в сторонку и погасил фонарь. Рака обступила холодная тёмная ночь.

А ему все нипочем, ползёт себе дальше к горе!

---

Полз себе Рак, долго ли коротко ли, а к утру выполз на опушку леса тёмного. Птички ранние защебетали, росою налились травы у дороги, зверьки забегали меж крон и трав — не видят Рака зелёного, меж трав таких же зелёных ползущего. Свист лишь слышат странный, да что того свисту? Так, посвисты. Знал бы Рак, так обиделся бы, да на ту пору ему не до того было. Со всех концов шли поучаствовать в состязании свистуны: и звери, и люди, и букашки разные, что кузнечик, что комар — жизнь такая короткая, и на что тратят?

Вот видит Рак человека, никуда не идущего, работающего — рукава засучены, повязка на лбу, чтобы волосы длинные белые не мешали, траву сжинает серпом — тяжело ему, да работать надо — не сожнёшь сена, так скотине домашней есть зимой нечего будет. А лучше ничего и нет под рукой: ни плуга — землю боронить, ни колуна — поленья заготавливать, ни чайника с кружкой, ничего нет. Лишь домик старый, детей — мал мала меньше, жена болеет и денег нет, чтоб с долгами рассчитаться. А много долгов-то, на всю его, Рабочего, жизнь хватит: на жену, детей его и внуков хватит, и правнуков — работать надо. Вот и жнёт он траву на опушке, хоть как-то что-то сделать пытается.

Увидел вдруг Рабочий Рака рядом, остановился, ждет. Ну а вдруг рак глупый, да подползёт к нему, уползти не успеет — вот и обед семье Рабочего! Пусть мало, но хотя бы день выиграет Рабочий у будущего. Поднапрягся он, а Рак и не смотрит — что ему люди, он на состязание спешит! Вскинул Рабочий серп в руке, ударит сейчас, прервёт нежданно жизнь рачью напрасно!..

— Эх, членистоногое, съем тебя сейчас! – закричал воодушевлённо Рабочий, от голода да бессилия совсем голову потерявший.

А Рак услышал и увидел — да как свистнул со всей мощи! Рабочий отшатнулся от него, чуть не упал, и палец серпом своим порезал. Пригорюнился и в траву скошенную сел — ну как теперь работать? И завтрак для всей семьи ползёт себе дальше. Что же это за жизнь, где всем — всё, а вот ему — ничего? И даром бы было за что, так нет, жил себе всегда так, весь в долгах как в шелках, словно родился сразу со всем этим грузом на себе.

— Эх, членистоногое, виноват я…

"Сам ты... таракан!" — так подумал Рак и уж ползти себе дальше захотел, да остановился. Услышал, как горько Рабочий, обидчик его, заплакал, в траву повалился. И жалко вдруг стало Раку Рабочего, подобрался к нему ближе, щёлкнул клешнями ободряюще — нет, не до него теперь Рабочему, жизнь все хуже и просвета в ней нет совсем. Присвистнул Рак, Рабочий посмотрел на того со страхом — а вдруг свистнет снова, да снова Рабочий палец порежет или ещё чего хуже? Это ж как так жить, боясь все время?

— Ты извини меня, дружище, — тихо сказал Раку Рабочий, старым платком прикрывая палец пораненный, — Не я такой — нужда заставляет. Будь моя воля — так не было бы денег в мире вовсе. Зачем они нужны, если кому-то от них хорошо всё, а кому-то без них— плохо? Лучше бы никто никому в мире не должен был — счастье, радость всем! Но видно, только когда ты на горе свистнешь, так тогда и будет это. Ай, да чего тут говорить. Мне бы хоть косой косить, а косы и нету... Ладно, я работать дальше — жить-то надо как-то...

Встал и ушёл обратно Рабочий, печально голову опустив, а Раку не по себе совсем уж стало. Что это в мире такое деется, что жизнь живая жизни своей не радуется, как благу? Постоял на месте Рак так, а потом вздохнул да пополз себе дальше до горы свистеть — других обгонять на том пути. И думу думать.

---

Ночь прошла, утро ушло, уже и день к вечеру близится — захотелось кушать Раку пуще прежнего. А кому не захочется, после такого путешествия? Ещё далеко не окончившегося к тому же.

Перекинул слегка запачкавшийся шарф-подарок на спину, чтоб под лапками не путался, да и вышел, наконец, к берегу озера — тину бы найти, а там и еды навалом должно быть! Подполз Рак к воде — ничего не видать, грязная вода. Сунулся было Рак в воду, да отскочил тут же, попятился — страшная она, пачкается и чёрная, как мазут. Окунул клешню, поднес к глазкам — и правда, мазут. Вспомнилось Раку, как такая же жижа из бочки однажды в реку его попала и как потом она Карпа от неё чистил.

"Ну вот, и поесть не перепало, и ползти в обход ещё весь день — не успею до завтра на состязание, — думает Рак с горечью, — И время потерял, и проголодался, и клешню вымазал. Эх..."

Так он думал, перекатывая грустно камешки по берегу, а потом подсобрался, напрягся, да как свистнул от злости и досады! Вода озёрная заколыхалась, тяжёлыми мазутными волнами пошла от берега в стороны. Рыбёшки, что живые ещё, поплыли спасаться, а Рак побрёл уже назад — уставший, недовольный, обиженный на весь мир и с клешней мазутной.

Вдруг из воды сзади вынырнули две головы щучьи:

— Это что тут за мракобесие происходит? — говорит одна, не мигая, как все рыбы.

Остановился Рак, повернулся к щучьим головам, а вторая первой поддакивает:

— Что ещё за свисты посередь дня, честных рыб пугающие? — и так же не мигает, глаза пучит. И словно сестры щуки, так похожи друг на друга, не отличишь одну от другой.

Оно и действительно — присмотрелся Рак, а щука-то одна — голов у ней две, и говорят обе. Подивился на это наш товарищ, да подкрался чутка ближе к диковине. А те знай себе плескают по воде хвостом общим, шуруют глазами по берегу — туда-сюда, туда-сюда, от воды к лесу, да от леса к небу и обратно.

— Ой! Смотри, Правая, тут съедобное что-то ползает! — воскликнула вдруг левая голова. А та сразу попыталась схватить Рака, да не смогла — более благоразумная Левая не торопилась съедать что-то неизвестное, — Да куда ты лезешь, обожди!

— А чего ждать-то? Тут, в воде, днём с огнём ничего поесть не сыщешь — то помёрло, сё уплыло, ты одна тут, головешка, да я с тобой, фе...

"Чего только в мире не увидишь... — щелк! — Двухголовая рыбина. Нашему Карпу и не снилось. А если б снилась, то он в жизни бы из тины не выползал."

— Вай, чего эт ты щёлкаешь? — испугалась Правая и резко потянулась телом в глубину. Левая не удержала, и Щука целиком погрузилась в пучину.

Рак присвистнул и отполз поскорее — волны нахлынули на прибрежную гальку, воды чёрные, мазутные, страшные — завязнешь, не выползешь!

— Фу-ты ну-ты! — Щука снова вынырнула сообща уже, не дерясь головами, — Так это ж Рак! Дура ты, Правая, он нам помочь же может!

— Эт чем же, интересно? — Правая не выглядела заинтересованной ни в чем, кроме как в желании сожрать бедного путника, — Голод утолить чем-то не мазутным? Так будь моя воля, я бы карпом из чистой реки, что за лесом течёт, пообедкала бы. Эй, Рачок-дурачок, ты ведь оттуда идёшь? Есть там карпы вкусные, а? Ай, я их наверное, только когда рак на горе свистнет, получу. Ты свистишь же, да?

Ехидная Правая засмеялась-затрещала, а Раку совсем уж не по себе стало:

— Сама дурак! — громко ей отвечает, а сам думает — "Ох, друг же мой - Карпуша, а вдруг он попадётся? Нельзя мне свистеть на горе, назад лучше идти, чем подставлять товарища..."

А Левая уже бьёт товарку общим хвостом по пасти зубастой:

— Окстись, дура! Тебе что лучше — один раз пообедать или навсегда нормальной да сытой стать? — замолчала Правая, отвернулась, а Левая начала сказывать, — Рак, дружок, помощь твоя ой как требуется, не поверишь! В общем, слушай — был у нас хозяин раньше, Водяной — и все при нем хорошо жили, мне бабка — Щука Волшебная — сказывала! А потом началось — "палезная искапаемая" нашлася, и всё, нет больше озера. Видишь, вон на том берегу завод огромный стоит? — И правда, увидел Рак исполинское серое здание, из труб которого дым валил, — Там теперь Водяной наш сидит, заправляет да отравляет все нам тут! Вон, такими мы уродились с Правой из-за него, да. Сам видишь, как плохо живётся нам.

Рак промолчал, посматривая на всплывающий то тут, то там на поверхности воды мусор и задыхающихся в толщах мазута обитателей погибающего озера.

— Короче, сестрица хочет сказать, что нам тут твоя помощь свистуна нужна, — нарушила, наконец, обидчивое молчание Правая, — Тут молва ходит, что волшебный твой свист — что загадано с этой присказкой — "Когда рак на горе свистнет" — так то и сбудется, коль ты возьмёшься и свистнешь на горе. И вот мы хотим, чтобы завод и всё загрязнение исчезли, Водяной — отправился куда подальше к морю-океану, а мы с сестрицей разделились в две нормальные щуки, да ведь, Левая?

— Эгоистка! Подожди, не говори еще присказку. В общем, мы хотим, чтоб во всем мире загрязнения больше не было! — И обратилась к сестре, — Вот теперь — давай!

И грянули дружно:

— Но случится это, только когда рак на горе свистнет!

Пошли круги по мазуту — стоит Рак и смотрит на Щуку. Головы её — на него. И тишина.

"Цель-то благородная, да кабы Карпа, друга моего, не зацепило свистом моим..." — думал с тревогой Рак, посматривая на Щуку. Но решился.

— Ладно, только помогите на ту сторону добраться, я по дну не пойду, не смогу, — сказал, наконец, наш герой. Щучьи головы хищно оскалились, да подставили спину общую — забрался Рак на них, да поплыла Щука двухголовая к тому берегу.

Солнце уж клонилось.

---

Добрался Рак до берега другого, распрощался молча со Щуками, нырнул в кусты придорожные, да и был таков. Видит уже — собираются участники у горы, да и гору видит — лысый холм в окружении старых высоченных деревьев, с четырьмя флагштоками. Лысая, но и правда — гора!

Вот и дорогу переползти осталось, да будет он у начала, подножия горы. Смотрит вправо вдоль дороги — никого, влево — тоже пусто. И пополз вперёд. Долго ли, коротко ли — а почувствовал на середине, как земля дрожать стала. Посмотрел влево — никого, вправо — ААААААА!

Едва не задев, проезжает нам головою зеленого Рака машина, а и видел он ее уже! И точно — остановилась чуть дальше у обочины, вышел оттуда отец с тем же вчерашним Мальчиком, да пошли пожитки доставать да раскладывать. Рак, не будь дурак, поспешил на ту сторону, куда торопился. Но все же остановился у обочины — стало ему интересно вдруг, почему двое их только ездит, отец да сын. И пополз упрямо в их сторону. Ну что взять — рак он и есть рак, что упрямый да стойкий.

И увидел Мальчик Рака, спросил у отца разрешения, подбежал к старому знакомцу — улыбка во весь рот, весь радостный от встречи. И ещё бы! Вчера за лесом тот был, а теперь уже вон, сюда пришел. Упорный, такому только позавидуешь если. Уж не игрушку из такого делать, нет. И не съедать, конечно, а с уважением приветствовать, подружиться, может. Коль позволит.

— Привет! — воскликнул малыш, приседая рядом с зелёным. А тот и смотрит тоже на него — какие обиды, ой, кто старое помянет... — Как ты сюда добрался только? Вот бы тебя моя мама увидела...

И пропала тут же улыбка с лица Мальчика, погрустнел он. Подивился Рак такой перемене, сам огорчился, не зная, отчего.

— Знаешь, а у моей мамы тоже рак есть. Только не такой, не как ты — ты хороший, вон, не кусаешься, если не трогать тебя, — Мальчонка снова улыбнулся, но не так уже весело, — А у моей мамы он — внутри. Ест её тихонько, она уже и ходить не может... Знаешь, рачок, мне её не хватает тут. А вот бы вообще раков не было!

И заплакал, а Рак уже просто сам не свой:

"Как так — чтобы раков не было вообще? Как это так? — ужаснулся внутри себя зелёный, аж клешни опустил, расстроился, — Виноваты мы что ли, что дурак рак какой-то её ест... Ух, я ему бы!.. Раку этому!"

Вытер Мальчик глаза мокрые, всхлипнул, погладил быстренько Рака ошалевшего по спине и шарфик у него поправил— тот даже понять не успел — и сказал, вставая:

— Не такой тот рак, как ты. Название одно — рак, а не ты, не такой, как ты — вовсе! Ты — хороший, ты — друг. А он вредит только. Он... он...

Всхлипнул снова, отвернулся:

— Прости, дружок... А я хочу... я хочу — чтоб не было этих раков! Других, не тебя, не таких, как ты — других, плохих, таких, что едят мою маму за... заживо! Пусть больше никому от них плохо не будет! Пусть их не будет!..

И заплакал Мальчик навзрыд, а Рак и не знает, что ему делать, как быть. И сказать ничего нельзя — не поймёт, человек же, не щука какая...

Не заметил, как подошёл к пареньку плачущему отец его, положил тому широкую и тяжёлую ладонь на плечо. Лишь голос гремящий прозвучал:

— Пойдем, малыш. Будет всё — когда Рак на горе свистнет.

И подмигнул Раку.

---

Потянуло свежестью с озера, и почти даже не чувствовался в воздухе запах его грязных вод. Выбрался Рак на большую поляну, но почти ничего не видел вокруг, настолько он был погружен в себя. И не слышал он разговоров, не замечал танцев и игр, не отмечал для себя музыкального свиста соперников, да и соревнования уже скоро должны были начаться. И не видел он одного взгляда, который сопровождал его с самой дороги, где отец с мальчиком потихоньку собирали костёр для ночёвки, надеясь на лучшее в их туманном будущем.

Между тем, озадаченный и немного удрученный Рак добрался до большого, в несколько сотен палаток лагеря для участников и болельщиков, слетевшихся со всей округи. Не замечая окружающих, наш герой пробирался между десятков ног и ножек, лап и лапок, крыльев и хвостов. Возбуждённый гомон, радостные и напряжённые голоса постепенно вырывали Рака из задумчивости, его самого заряжали тревожным ожиданием и заставляли взволнованно вслушиваться во всевозможные звуки, что могли возвестить о начале соревнования величайших свистунов со всех уголков планеты. Или окрестностей, ведь масштабы такого рода Рак воспринимал очень и очень смутно, будучи домоседом на протяжение всей своей жизни.

Но проснувшийся в Раке авантюризм, мирно спавший в нем долгие годы, продолжал упрямо толкать членистоногого вперёд, хотя при виде столь большого скопления самого разного народа ему то и дело хотелось попятиться, повернуть назад и вернуться в родные воды, милую и безопасную тину, где и затаиться можно, и жить спокойно, никого уже не встречая. Где и есть у него один друг, Карп, иногда ворочащий речное дно и пробуждающий какую-то смутную теплоту внутри Рака, которой ему сейчас очень не хватало. Оторванный от всего родного и знакомого, закончив своё путешествие и достигнув пункта назначения, Рак остро почувствовал своё одиночество. И даже слова встреченных по пути людей и животных, поделившихся своими надеждами и желаниями с ним, совсем немного согревали уставшего и совсем не спавшего Рака. Все больше пугаясь толпы и мрачно замыкаясь в себе, он твердо уяснил, что не будет участвовать в соревнованиях.

«Ну что за шутки, в самом деле! Какой из меня свистун? Зачем было вообще пытаться удовлетворить эту блажь? Разве может один маленький рак, разве должен я исполнить чужие мечты? Всем помочь невозможно, и никакой свист мой с горы помочь не сможет никому...»

— Ко! — прогремело над ним.

Из омута тревожных и унылых мыслей вырвал Рака этот громкий и весёлый возглас. Поднял Рак взгляд на крикуна и увидел перед собой высокого, старого, с горделивой статью и гребешком набекрень Петуха. Тот на Рака смотрел внимательно своим жёлтым глазом. Шпоры на его сильных и крепких ногах с какой-то особой силой упирались в землю, перья плавно лежали на выпяченной груди, а богатый красками хвост ярко переливался в лучах медленно ускользающего солнца. А как мал, как слаб и невзрачен был на фоне Петуха наш маленький зелёный Рак!

Испугался он такой внезапной встречи, из сложных дум его вырвавшей, попятился и обороняться уж вздумал, клешни выставил ещё дальше вперёд, а Петух и не думал нападать. Так уже было в его натуре, что Петух всегда возникал перед кем-то совершенно внезапно, пугал своей порывистостью, но никогда и никого не обижал, если не обижали его или не нападали на его владения — курятник под горой, в местном селе. И в этот раз понял Петух с досадой, что напугал Рака, хотя просто хотел поговорить.

— Ко! Прошу меня извинить, друг мой! Я заметил, как грустно и одиноко тебе здесь. Наверное, ты нечасто оказываешься в столь большой компании, потому тебе тут очень неуютно, я прав? — со свойственной ему прямотой спросил Петух, немного покачиваясь и без церемоний рассматривая смутившегося Рака, который отвечать уже не стремился и, как накануне Лешего, уже не пытался поставить на место странную птицу. Сам же Петух даже не сознавал, что доставляет неудобства собеседнику, однако и Рак наш понял, что пернатый делает это не из плохих побуждений, а из-за своего характера. А раз уж наш герой решил больше не участвовать в соревновании свистунов, то и торопиться нужды отныне не было, можно было и поговорить.

— Ну прав ты… Зря я пришёл только, такой путь сделал. А ты смотри, сколько здесь свистунов! И свистят так красиво, фигурно! У меня так никогда не получится.

— Зря!

Обидеться уж было хотел Рак, но не дал Петух ему и слова ответить:

— Зря ты себя принижаешь, зелёный! Конечно, свистунов тут полно, но это соревнование не для них сделано, а для всех других.

— Это как? Они же свистеть будут! — в недоумении прошептал Рак, оглядываясь на других.

— Да, они показывают себя миру, показывают то, на что они способны. Но многие из них, как и мы с тобой, живут слишком мало на свете, чтобы позволить себе остаться в тени других или спрятаться в своём маленьком мирке. Посмотри на меня: я старый и гордый Петух. Я видел достаточно рассветов и встретил много ночей, чтобы понять — моя главная песня ещё не спета! Я еще не показал себя миру, а мир еще не увидел меня! И мне не нужно для этого победить в соревновании и вообще свистеть, понимаешь? Мне просто нужно поймать самый важный и правильный момент, чтобы мою песню услышали все, чтобы они обратили на меня внимание, даже если из-за этого мне придётся погибнуть от топорика моего хозяина завтра на рассвете.

— Погибнуть! Но за что? — ужаснулся Рак. Слишком уж много переживаний у него было за последнее время, а такая страшная несправедливость, о которой проговорился Петух, была и вовсе немыслима!

Но Петух оставался вежливо спокоен и отвечал:

— Такова моя доля, и я её принимаю за возможность хотя бы мгновение, пока я пою всему миру, побыть в лучах этой мимолётной славы. А вот у тебя слава идёт далеко дальше моей, да и живёшь ты уже дольше меня на свете, друг мой. Насколько я знаю, такие как ты раки живут до двадцати лет и выше, а уж видно, что ты где-то к середине этого срока приближаешься, судя по тому, как ты осторожен и неразговорчив, хоть и очень наивен. А мой срок уже подходит к концу, хотя мне нет и четырёх лет. Мы с тобой очень разные, Рак речной, но что-то важное и родное я в тебе чувствую, вот только никак не пойму, что именно. Потому, не без своей корысти, конечно, я хочу тебе помочь.

Рак помрачнел, потому что очень ему не нравилось быть кому-то должным, к тому же и участвовать он уже раздумал, так зачем соглашаться с первым встречным? Но Петух оборвал эти мысли:

— Не сомневайся, Рак речной. От тебя требуется только дойти до вершины и свистнуть так, как никогда ты ещё не свистел. Ты, может, и не победишь в соревновании, но покажешь себя всему миру, тебя будут знать и помнить в веках. А я… я просто спою свою последнюю песню и обрету свою славу. Это не плата, а услуга, да и не обман совсем. Понял я уже, что не особо ты желаешь покрасоваться так же, как я, и соревнование для тебя значит мало. Это мне в тебе и нравится, Рак речной. Так что я всех отвлеку своей песней, ведь теперь у меня есть повод — я должен проводить последний для меня день и помочь новому другу — а ты спокойно сможешь добраться до вершины и помочь миру преобразиться. Ведь сколько было раз сказано желаемое в мире с этой присказкой «Когда рак на горе свистнет»! Пора бы тебе уже исполнить всё, как ты считаешь?