Это просто война...

Елена Никова

Это просто война…

1

В то утро многие проснулись от взрывов, а еще больше людей уже складывали чемоданы, садились в машины и ехали прочь от Киева, от войны на запад.

То, что будет война, умные догадывались, а такие, как я, закрывали уши и не хотели слышать все эти разговоры. Да, надо признаться, что в свои тридцать лет я была обыкновенным страусом, который при любой опасности прячет голову в песок. Так и я уходила от этой темы и сердилась на тех, кто затевал эти разговоры.

– Ну, папа, не начинай, – останавливала я своего отца, когда он заводил «политические разговоры». Так я называла эту тему.

– Что значит, не начинай? Откройте уши и глаза и посмотрите, что вытворяют эти русские! – Это он нам с мамой говорил.

Мама тоже скептически относилась к его предупреждениям. Ну какая война может быть в двадцать первом веке?! Человечество и так уже научено горьким опытом двух мировых войн. И теперь, когда после второй мировой прошло столько лет, и выросло не одно поколение, все хотят просто жить и радоваться жизни.

Мир изменился, папа!

Вот я, к примеру, окончила университет, работаю, у меня хоть маленькое, но свое туристическое агентство. Люблю путешествовать, встречаться с друзьями, сидеть в кафе, пройтись по магазинам... Стоп, Алена, не отвлекайся…

– Так вот, – продолжал наш папа, – если возле вашей границы стоят войска другой страны, и эта страна вам рассказывает, что это учения, а проходят они уже два года, то поверьте мне, это не к добру.

Ну что тут скажешь? Мы с мамой просто замолкали, потому что спорить было бесполезно.

А в то утро он просто сказал:

– Я же говорил, что будет война. Вот вам, пожалуйста!

На эту реплику мы с мамой не нашлись, что ответить.

Я не живу с родителями, но в тот вечер двадцать третьего февраля две тысячи двадцать второго года, я пришла к ним в гости, и мы засиделись допоздна – смотрели фильм «Интерстеллар», и я осталась у них ночевать, потому что возвращаться домой через весь район было уже поздно.

Фильм этот, надо вам сказать, не простой. Я не любитель фантастики. Меня жутко пугают все эти межзвездные путешествия, жизнь на других планетах. Я очень земная. Может быть, кто-то скажет приземленная. Я могу часами в голубое небо смотреть, облака рассматривать, в траве лежать и наблюдать за букашками и кузнечиками. И когда конец света показывают или что-то в этом роде, то мне становится не по себе. Простыми словами – люди рубят сук, на котором сидят, а потом стараются найти другую планету, чтобы туда переселиться. Жалко мне нашу планету. И будущее человечества меня пугает. Поэтому и заглядывать в будущее не хочу. Такое уж я существо…

Где-то около четырех утра папа ворвался ко мне в комнату и закричал:

– Быстро на пол и под кровать! Война началась!

Я, конечно, обалдела, ничего не поняла, но первая мысль была, бедный папа, совсем крыша поехала. Но чтобы не перечить больному человеку, я быстро легла под кровать, и он тоже на пол рядом бросился. Как потом я узнала, папа и маму спихнул с кровати.

Родители жили в новой многоэтажке на восемнадцатом этаже. Сами понимаете, если в такой дом попадет ракета или бомба, то… Ладно, пока не об этом... Я сплю крепко. У меня, слава Богу, со сном проблем нет. Вот я ничего и не слышала. А уже прогремели первые взрывы и совсем близко от нашего дома. Даже тогда поверить в это было невозможно. После этих взрывов тишина наступила, но тишина какая-то тревожная. Воздух стал плотнее и напряженнее. Потом я уже думала, что, может, это мне так показалось, ведь сама-то я взрывов не слышала. Но знаете, эти взрывы, как бой часов, стали началом отсчета другого времени.

Мы пролежали на полу минут пять, потом поднялись, и папа, почему-то пригнувшись, подошел к окну. Я пошла за ним, и мы вместе выглянули на улицу. Раннее февральское утро показалось мне в тот день особенно неприветливым. На улице было еще совсем темно. Фонари горели не все, через два на третий, но внизу возле дома творилась какая-то суматоха. Люди суетились вокруг своих машин, засовывали в багажники чемоданы, сумки и быстро отъезжали. Пустынные в это время суток улицы были заполнены машинами. Они все двигались в сторону Южного моста. А при въезде на мост даже образовалась огромная пробка.

Папа прошел в гостиную и включил телевизор. Я за ним. Тут и мама пришла. Смотрю на нее, а на ней, как говорится, лица нет. Она в молодости интересная была, а последние годы болеть стала, вот все болячки на лице и отразились. Взгляд стал тяжелый, грустный, печальный, будто не она на тебя смотрит, а сама тоска. А сейчас тоска в ужас пришла, вот такое было у нее выражение лица, когда она вошла в гостиную.

– Господи, что же это будет? Как же так?! – сказала она и двумя ладонями за голову схватилась.

На всех каналах одна и та же лента новостей. То есть, как бы, один канал работает. Полномасштабное вторжение, говорят. И тут эта папина фраза и прозвучала: «Я же говорил, что будет война. Вот вам, пожалуйста!»

2

Все, что происходило, казалось не реальным. Будто кино про войну снимают, а ты оказался на съемочной площадке в массовке. Ну, ей-богу, вот такое у меня было чувство.

Что я вообще о войне знала? Только фильмы смотрела и то не все мне нравились. Старые фильмы о войне у меня смех вызывают. Вот хотя бы взять этот, где реплика про шкаф, помните? «У вас продается славянский шкаф? Шкаф продан. Могу предложить никелированную кровать. С тумбочкой? С тумбочкой». Немцев всегда дураками показывали. Это уже позже они в фильмах «поумнели». Как в этом, например. Прикольный такой, про Штирлица, где его на допрос к Мюллеру вызывают, или не допрос, я уже не помню, а актер, который Мюллера играет, говорит с такой изощренной почти ласковой интонацией: «А вас Штирлиц я попрошу остаться»… Вот такое у меня представление о войне было…

А когда позже объявили о введение военного положения и комендантского часа, и сказали, что идут бои, и русские в этот день продвинулись далеко вглубь территории Украины, это уже было серьезно. Да, и еще мобилизацию объявили. Короче, капец! Именно так это все и можно назвать. Полный коллапс! Самолеты не летают, поезда штурмом берут без билетов, везде блокпосты – проверяют документы, в супермаркетах разметают продукты, из аптек хвосты очередей змеями на улицах извиваются, а машины бампер в бампер, подобно мигрирующим гусеницам, медленно двигаются к заправкам. Жизнь полностью перевернулась. Это вам уже не коронавирус!

Папа в сейф за оружием полез. Он у меня этим делом увлекается, наверно, как все мужчины. Все вытащил, стал осматривать и говорит, в военкомат пойду.

А мама ему:

– Саша, что ты с ума сошел, тебе уже шестьдесят пять! Тебя не возьмут. Успокойся!

– Молчи, старуха! – Это он маме говорит. Так он ее в шутку иногда называет, хотя она вовсе не старуха, а даже на пять лет его младше. – Я в тероборону пойду.

Тероборона, то есть территориальная оборона – это отряды из добровольцев, которые стали организовывать с первых часов войны. И откуда он успел об этом узнать?

– Ладно, пойдешь, только надо продуктами запастись, хоть что-то купить, пока они еще есть. И Аленке продукты нужно купить. Так что собирайтесь, поедем в супермаркет.

В этот первый день войны я уже к вечеру домой попала. Объездили мы три супермаркета. Накупили картошки, гречки, макарон, схватили какое-то мясо и сахару пару пакетов. Потом родители меня завезли домой и сказали из дома не выходить.

Заглянула я в свой мобильный, а у меня куча не отвеченных звонков. Я звук накануне вечером выключила и в этой суматохе совсем про телефон забыла. Тут как раз вижу, моя подруга звонит из Франции.

– Аленка, привет! Вы как там? В Киеве? Уезжать не собираетесь? Вас бомбили? Может ко мне, на Лазурный берег? Пересидели бы. Вот мама моя ни в какую не хочет…

Это она мне все без остановки выдает, я даже слово вставить не могу.

– Привет, Нелька, – наконец втискиваюсь я, почувствовав намек на паузу. Видимо ей уже дыхания не хватило. – Ох, тут такое, что в страшном сне не приснится. Война самая что ни на есть настоящая.

– Да, я видела. У нас тут по новостям все время показывают.

– Мы пока никуда не собираемся. В случае чего, если в Киеве совсем плохо будет, папа сказал, на дачу поедем… Слушай, как это все ужасно! У меня даже слов нет!

– И не говори. Но ты помни, если что, то давайте ко мне. У нас дом большой, пересидеть сможете.

– Спасибо, Нелечка!

– Ну ладно, держитесь там! Пойду ребенка кормить, – сказала и отбилась.

Я еще минут пять в задумчивости сидела, свою подругу вспоминала. Мы ведь с детского садика дружили, прикиньте, лет двадцать шесть уже. Даже в голове не укладывается! Еще совсем недавно я и сутки не могла прожить, чтобы Нельке не позвонить. Да и виделись мы почти каждый день. Мы тогда в университете учились. Она на юридическом факультете, я – на романо-германской филологии. В том возрасте у меня было интересное чувство: казалось, что весь мир принадлежит тебе, что ты все можешь и на все способна. Постепенно это чувство стало сменяться, скажем так, более уравновешенным состоянием. Мир стал принадлежать более молодым что ли. Я как-то Нельке об этом рассказала, а она меня раскритиковала. Сказала, что уж «слишком образное» у меня мышление. Не об этом надо думать. А о чем? О том, как замуж хорошо выйти, чтобы потом не работать… Она действительно так замуж и вышла, за богатого француза и теперь на Лазурном берегу, на вилле, живет. Вилла-то не ее, но как говорят в Одессе, а кто спрашивает…

Вечером воздушную тревогу объявили. Сирена как завыла! Мне так тоскливо и муторно стало, словно у меня чемодан с вещами украли. Почему я так говорю? Потому что со мной такое случилось в Турции.

Прилетела я в Анталию. И нет, чтобы со всеми вместе к автобусу пойти, так я магазин какой-то увидела, и тянет меня туда, словно в чёрную дыру засасывает. Я вместе с чемоданом – девать же его некуда – в этот магазин дурацкий зашла. Ничего, подождут, без меня не уедут. Чемодан рядом поставила, а сама вокруг стойки хожу, всякую муру рассматриваю, а зачем я это делаю, одному Богу известно. Ведь меня автобус ждёт. Обошла прилавок и вижу: чемодана нет. Я туда-сюда, по сторонам гляжу – нет моего чемодана. Говорю им: в камеры посмотрите, у меня чемодан украли! А они: камер у нас нет. За своими вещами следить надо.

Вот тогда я и почувствовала эту самую выпотрошенность. Вот и сейчас сирена мне это ощущение напомнила.

Тут сообщение на Вайбер пришло, что надо обязательно идти в бомбоубежище, метро или подземный паркинг. А где оно это бомбоубежище? Фиг его знает. Станция метро не близко, до нее автобусом добираться, а паркинг рядом под соседним домом.

Только я пальто надевать, как мама звонит:

– Аленушка, воздушная тревога…

Она даже фразу не закончила, как папа телефон у нее вырвал и кричит:

– Ты, доченька, только не волнуйся. Папа тебя защитит. – Тут мне смешно стало – ну и отец у меня! Я прямо в трубку и рассмеялась. – Смеется она! Короче, немедленно в паркинг иди, а завтра к нам поедешь. Я тебя заберу. Вместе-то оно в такое время лучше.

В иной раз я, может быть, и брыкнулась, я ведь совсем не пай-девочка, а сейчас подумала, что с родителями как-то надежней и уютней. Да и я им, наверно, тоже нужна.

– Хорошо папа, конечно!

Я выскочила из квартиры и вызвала лифт. Жду, жду – не едет. Ладно, пешком быстрее будет. Народ тоже по лестнице спускается. Видимо, лифт не работает. На первом этаже консьержка говорит, что лифты во время тревоги отключать сказали. На мой вопрос, кто сказал, не ответила. Только зыркнула зло, типа, ходят тут всякие финтифлюшки. А как спускаться инвалидам и старикам не подумали? Да ладно, мне что, больше всех надо? Да даже, если бы и надо было, не буду же я в такой момент об этом говорить. Вижу, все в паркинг направляются, и я за ними. Люди с сумками, с одеялами, серьезно так подготовились. А я вышла в стеганом пальтишке с сумочкой, как на прогулку. Я даже, осознать то, что происходит, не могу, не то, что запасать соль и спички. Соль и спички, кстати, еще днем в магазинах размели.

Пришла я со всеми в паркинг. Как вы сами понимаете, это вам не кинозал с креслами, или, по крайней мере, со стульями. Сесть негде. Вокруг один холодный бетон. Те люди, у кого здесь машины припаркованы были, сели в них. А я стала кругами по паркингу ходить. В некоторых углах люди расстелили одеяла, детей спать положили и сами примостились. Кто-то бутерброды ел, кто-то пытался читать книгу. Некоторые собирались группками, обсуждали что-то, но разговоры все только об одном – о войне и о том, что будет.

Покружила я так по паркингу до часу ночи и решила пойти домой. Осторожно так вышла на улицу – вроде все тихо. Иду быстрым шагом к дому. Тут слышу гул какой-то. По нарастающей идет. Мама дорогая! Как я перепугалась! Я вроде не из робкого десятка, но это, честно вам скажу, так страшно! Оно где-то там летит, ты же не видишь где, может быть, далеко, а, может быть, близко, и если близко, то все – копец. Гул все громче и громче. Я изо всех ног домой припустила, как будто мой дом мог меня спасти. В этот момент я поняла, что значит, душа в пятки ушла. Мне действительно жутко стало. Совсем не так, как, когда у меня чемодан украли или первый раз сирена включилась. Хотелось на землю броситься, голову руками накрыть или в калачик свернуться. И тут такой грохот раздался! Я все-таки плюхнулась на землю, но не почувствовала ни взрывной волны, ни землетрясения, ничего. Когда тихо стало, ощупала себя, вроде, жива и невредима. Землей не присыпало, пыли и дыма нет, вокруг все дома целы. Я ноги в руки и домой. Влетаю в парадное и бегом на свой шестой этаж.

А на следующий день я узнала, что ракета попала в дом, примерно в километре от меня и были жертвы.

3

Знаете, я еще долго не могла понять, как жизнь могла перевернуться в один день. Еще вчера были работа, планы, отпуск, обычные заботы, а сегодня люди уже гибли, и не от стихийного бедствия, а потому, что кто-то решил прийти на чужую землю со своим порядком.

Я захлопнула за собой дверь и стою возле нее. Спиной прислонилась, глаза закрыла, ладонями за дверь держусь, сумка на пол упала, отдышаться пытаюсь. Чувство у меня было такое, что за мной кто-то гнался, а я успела убежать и теперь в безопасности. Перед глазами мелькают все события дня – это мой мозг никак не успокоится от всего, что на него навалилось. Все, Алена, ты дома, уже все хорошо.

Я сняла пальто, поставила сумку на тумбочку и на себя в зеркало посмотрела. Вижу, все мои еще до войны – звучит-то как, чувствуете! – уложенные кудри, превратились в жалкие сосульки. Мелирование вида никакого не имеет. Я головой повертела влево, вправо. Волосы надо бы опять красить… Может цвет поменять с блондинки на шатенку?.. Ох, Алена, и о чем ты только сейчас думаешь?! Одним словом – женщина! Изучаю свое лицо дальше. Уголки моих пухлых губ расплавленным сыром вниз поползли, между бровей складка обозначилась, и взгляд уставший. Нос как будто тоже вниз повис, хотя он у меня вздернутый. И лицо осунулось… Все, быстро в кровать! Я разделась, зубы почистила и спать завалилась.

Утром меня разбудил звонок. Я обычно мобильник отключаю, а тут, сами понимаете, мне не до этого было.

Звонил отец.

– Аленчик, доця, ну как ты там? Проснулась?

– Нет, пап, я еще сплю. Ты меня разбудил. А который час?

– Одиннадцать уже.

– Я в паркинге ночью была.

– Что всю ночь?

– Почти, – сказала я, чтобы отец не читал мне лекцию, что надо в укрытие бежать и сидеть там до тех пор, пока воздушную тревогу не отменят.

Я спросила:

– А вы с мамой, где были, когда воздушная тревога началась?

– Мы тоже в паркинг спустились, немного в машине посидели, а потом спать пошли.

То есть, они тоже всю ночь в паркинге не сидели. Это я так, для себя отметила, на будущее, и в очередной раз убедилась, что все, что ради твоей пользы тебе родители говорят надо фильтровать.

– Короче, ты там давай собирайся, я за тобой заеду. Когда готова будешь, позвони.

Я быстро умылась, душ приняла, голову помыла. Пока волосы сохли, свою электронную почту просмотрела, на Фейсбук зашла.

Что касается Фейсбука, то туда как зайдешь, так и зависнешь на час как минимум. Время словно останавливается, и потом ты понимаешь, что тратишь его на чтение каких-то часто дебильных постов от совсем незнакомых людей. Люди всякую хрень пишут. Вот уж действительно, если хочешь человеческую глупость увидеть, зайди на Фейсбук. Народ вообще на соцсети как на иглу подсел. День с Фейсбука начинают, день им заканчивают и еще в течение дня умудряются туда несколько раз заскочить, чтобы не пропустить, вот только вопрос: что? Я, правда, тоже грешна. Фотки свои на Фейсбуке и в Инстаграме выкладываю. Но, понимаете, одно дело лайки друзей под фотографиями, а другое – под бестолковыми постами, которые люди читают и лайкают. Как-то помню, лет десять назад по Фейсбуку картинка гуляла, на которой обложка книги изображена была с названием «Сказка о потерянном времени», автор – Марк Цукерберг… Ой, кажется, я ушла в сторону. Алена, соберись! Ты же не о Фейсбуке рассказываешь…

Так вот, оторвала я себя от Фейсбука, будто жвачку от стола отлепила, и даже легче стало. Привела в порядок волосы, позавтракала, кое-какие вещи в дорожную сумку сложила.

Отец с мамой заехали за мной около двух. Отец говорит:

– Давайте по району проедем, посмотрим, что эти ублюдки за ночь натворили.

Скажу вам честно, я такое первый раз в жизни видела, кстати, и мои родители тоже. Поехали мы к тому дому, который недалеко от моего находится, где ночью взрыв был, когда я домой шла. Осколок ракеты в девятиэтажку попал и на первом этаже полностью раскурочил квартиру. Остатки стен, мебели, окон на газоне перед домом валяются. Балкон обвалился и на части раскололся. Отверстие черной дырой зияет.

У мамы слезы на глазах:

– Господи, какой ужас!

– Сволочи! – сказал отец, и кулаком по рулю ударил. – Ладно, поехали. Нечего на людское горе смотреть, если помочь не можешь.

Район наш буквально за один день изменился. На проспекте Бажана блокпосты поставили. Бетонные глыбы наворотили, мешки с песком притащили. Через несколько дней мешки с песком и по краям дороги появятся. На блокпостах все машины останавливают, документы поверяют.

Мы на проспект не выезжали. По маленьким улицам к родительскому дому подъехали. Ночью, рядом с их домом – а он прямо возле осокорковских дач находится, – был пожар. То ли беспилотник сбили, то ли ракету. Мы припарковались и через двор пошли на это место посмотреть. От дачного дома ничего не осталось. Одни черные от огня развалины, и дым еще клубится. Жуткое зрелище.

– А если бы в ваш дом попало? – сказала я и чувствую, как у меня все внутри сжалось.

– Жопа полная была бы, – сказал отец. Он у меня часто простыми словами выражается, хотя маме и мне это очень не нравится. Но он такой, за словом в карман не полезет и матюками может обложить. Но не нас с мамой, конечно.

Пришли мы домой. Папа сразу телевизор на всю громкость включил. Мы с мамой стали обед готовить. У родителей кухня соединена с гостиной, по-современному так сделано и, кстати, очень удобно, потому что телевизор видно, и общаться можно, если в разных зонах находишься. А по телевизору сплошным потоком новости идут. Ситуация ужасная. Ночью в Николаеве российский вертолетный десант высадился. Мелитополь атаковали, захватили его и дальше на Бердянск и Мариуполь двинулись. И с севера к Киеву российские войска рвутся и уже на подступах находятся. Как позже мы узнали, к вечеру они до Киева добрались. Бои начались на Оболони и на проспекте Победы. Конечно, всего не передавали, чтобы народ не пугать. Но из того, что рассказывали, и так было понятно, что дело плохо. И еще предупреждали, чтобы люди бдительными были. Потому что везде могли быть пророссийские наводчики, завербованные или просто поддерживающие. Чеченцы могли в городе появиться. Призывали в тероборону идти и сказали, что у теробороны желтые ленты на рукавах, чтобы их отличать от других людей.

Мой папа все это каплю за каплей впитывал. Перед телевизором сидел, не развалившись, а будто футбольный матч смотрел – вперед наклонился и время от времени себя по колену от досады бил.

– В тероборону надо идти! В понедельник в военкомат пойду, все узнаю.

Мама только головой покачала и мне шепнула: «Молчи, его все равно по возрасту никуда не возьмут».

Обедали мы молча. Настроения ни у кого не было. Один только вопрос мучил: что будет дальше? Что будет с Украиной, с нами, если русские в Киев войдут. Я даже подумала, а что будет с Зеленским?

После обеда отец сказал, что возьмет у охранников на первом этаже ключи и пойдет на крышу дома проверить, все ли там окей. Дом у них двадцатипятиэтажный. Обзор хороший. И правый и левый берег видно. Может, какая сволочь метки какие-нибудь для русских уродов поставила. Как я уже говорила, выражений он не подбирал.

Отец у меня вообще деятельный. Он председателю ОСМД помогает порядок в доме поддерживать. Иногда что-то отремонтирует. Камеры на входе в дом, например, сам установил. Он на все руки мастер, да ещё и инженер, в любой технике разбирается. Поэтому у него договорённость с председателем: ключи от всех технических помещений ему дают без проблем. Вот он крышу осматривать и отправился.

Пока мы с мамой посуду со стола убирали, она мне говорит:

– Да что же эта за страна такая! – Это она о Советском Союзе. – Всем поколениям после этой октябрьской революции досталось. Уже думали, наше поколение проскочило. Так нет, чертовы девяностые со своими бедами. Ну ладно, вроде пережили, все наладилось. Думали, наши дети уж точно будут жить в достатке и благополучии, будут счастливы. Так нет, до войны дожили! И представить себе не могли! И кто с кем воюет! Россия с Украиной! Ни в одном сне не приснится!

Да уж! У меня на язык так и просилась знаменитая фраза деда Панаса: «Вот така х…ня, малята». Но я, конечно, маме этого не сказала.

4

Отец вернулся с крыши и стал готовиться к вечеру. Если снова объявят тревогу, в подземный паркинг он спускаться не собирался. Сказал, я свой дом от русских охранять буду, если они сюда доберутся, вместе с охранниками на входе буду стоять. Достал пистолет с резиновыми пулями, повесил на шею бинокль, чтобы, как он сказал, в небе вражеские самолеты отслеживать, сунул в карман нож и фонарик, а на рукав куртки намотал желтый скотч – вроде как из теробороны. Когда вечером воздушную тревогу объявили, мы с мамой в паркинг отправились в машине отсиживаться, а он возле парадного во дворе остался.

Мама ему еще тогда сказала, что лучше бы он с нами пошел, потому что, если он на улице находиться будет, то это нарушение комендантского часа.

– А я не на улице, я же во дворе. И от входа в дом никуда отходить не буду. Не волнуйтесь, идите.

Ну не запретишь же взрослому человеку возле подъезда своего дома постоять! Если бы мы тогда знали, чем все это кончится, то так бы не поступили.

Оставили мы его, а сами в подвал дома спустились, чтобы в подземный паркинг пройти. А в подвале уже полно людей. Расстелили одеяла, бросили какие-то подстилки и, как цыгане, на полу сидят. В подвале теплее, чем в паркинге, потому что трубы отопления под потолком проходят, а в паркинге холодно, да еще и сквозняк, вот они тут и расположились. Короче, мы с мамой бочком к двери, в паркинг и к машине.

Машина у родителей была хорошая – «Тойота-Прадо», большой такой шкаф на колёсах, но красивый и удобный. Отец как-то рассказывал, что с тех пор, как пересел на «Тойоту», ему даже в пробках дорогу стали уступать. А на старенькой «Киа», наоборот, каждый норовил пролезть вперёд. Однажды ехал он на «Тойоте», а впереди на перекрестке дед на старых «Жигулях» стоит и, несмотря на зеленый сигнал светофора, продолжает по мобильному разговаривать. Отец из машины вышел и в окно «Жигулей» ему стал стучать. Дед стекло опустил, да пошел ты, говорит. Это отца уже сильно разозлило. Он обратно к машине пошел, достал из бардачка пистолет с резиновыми пулями и давай по деду стрелять. Хорошо, что не попал. Дед – бегом в «Жигули» и дал деру. Мама, когда об этом узнала, то такой разнос ему устроила! Сказала, чтобы нервы пошел проверить…

Что-то я опять в сторону ушла…

Итак, мы сели в машину и стали ждать отбоя тревоги.

Не прошло и двадцати минут, как у мамы зазвонил мобильный.

– Татьяна, идете срочно наверх! Тут вашего мужа задержали! – Это охранник их дома звонил.

– Как задержали? Кто?

Мама, конечно, в шоке. Мне говорит:

– Пошли быстро наверх. Там с папой что-то случилось.

– Что случилось?

– Да не знаю я. Идем скорее.

Мы чуть ли не бегом наверх из паркинга побежали. Мама нашего охранника спрашивает, что произошло. А он говорит, что какие-то люди к отцу подошли, когда он возле парадного стоял и в бинокль на небо смотрел. Выяснять начали, кто такой и что он тут делает.

– А кто эти люди были?

– Да из соседнего дома, жильцы. Я им говорю, это жилец наш, я его знаю. Они вашего мужа под руки с двух сторон взяли и куда-то уводить собрались. Я говорю, что вы делаете? Отпустите человека! Тут еще двое подбегают и меня скрутили. А один говорит: «Будешь много выступать, и тебя вместе с ним заберем».

Чувствуете, тут уже настоящей бедой запахло? Немного похожая ситуация когда-то с моей прабабушкой по отцовской линии случилась. Ее мужа в тридцать седьмом году репрессировали. Отсидел он в лагерях восемь лет. После войны его выпустили. Он вернулся совсем больным и вскоре умер. А еще через полгода за ним снова пришли. Прабабушка тогда сказала:

– К несчастью, вы опоздали! Он умер.

– Много будешь рассуждать, тебя вместо него заберем…

Вот такая аналогия у меня в тот момент в голове промелькнула. Но я, разумеется, маме ничего не сказала.

– Так, а где они сейчас? – продолжала выяснять мама.

– Вон видите группу людей возле входа в паркинг? Это они там стоят с вашим мужем.

Мы через весь двор к этим людям побежали.

Вижу, стоит мой отец в окружении, наверно, человек восьми. На лице растерянность и недоумение. Мама к нему протиснулась и говорит:

– Что здесь происходит? Это мой муж. Я не поняла, что случилось? Мы живем в этом доме, мне охранник позвонил, что вы моего мужа куда-то ведете.

– Так, спокойно, уважаемая, – сказал человек с бородкой кавказской наружности. – Во-первых, ваш муж комендантский час нарушил. А во-вторых, у него пистолет и бинокль.

– А вы кто такие? Кто вам право дал человека задерживать? У него разрешение на оружие есть.

– Вот и я им это говорю, – мой отец тоже слово вставил.

– Мы – домовой комитет из соседнего дома. Вашего мужа мы не знаем. Выглядит он подозрительно. Сейчас время военное, надо бдительными быть.

– Так это не повод, чтобы его задерживать, – не удержалась я.

– А это кто? – спрашивает «кавказец».

– Это наша дочь. Ну все, хватит. Вы же видите, мы нормальные люди. Отпустите его, пожалуйста.

– Ладно, мать, с вами все ясно, – смилостивился «кавказец». – Отпускаем его, ребята. И пистолет ему с биноклем отдайте.

– Нет, постойте. – Тут из толпы новое лицо возникает. Мужик, лет так под шестьдесят, седой и упитанный. – Никуда мы его не отпускаем. Пусть полиция с ним разбирается. Вызывайте полицию!

– Да Господь с вами! Вы что, совсем спятили? – Тут моя мама уже не сдержалась. – Мы такие же граждане Украины, как и вы!

– А вот какие вы граждане, этого мы не знаем. Это пусть полиция разбирается, кто вы такие. Если человек во время комендантского часа на улице небо в бинокль рассматривает, а в кармане у него пистолет, и он прикидывается, что из теробороны, то, скорее всего, он в пользу русских шпионит.

И они вызвали полицию.

5

Интересно, что эти люди к отцу прицепились вовсе не потому, что он на русском языке говорил – это подозрений у них не вызвало… Они тоже на чистом русском языке разговаривали. В Киеве вообще много людей на русском языке говорят. Но и на украинском тоже говорят, и, уже, конечно, даже больше, чем на русском, потому что это государственный язык, и каждый гражданин Украины обязан его знать.

Но хочу вам сказать, что семья у меня русскоязычная. Моя мама еще в детстве с родителями в Киев приехала из Мурманска. Отец ее, то есть мой дед, военным был. Его с севера в Киев перевели, и он в отставку уже тут вышел. Конечно, они на русском языке разговаривали. Папа мой в Киеве родился, но в его семье тоже по-русски говорили, хотя корни у него в основном украинские. Естественно украинский язык мы все знаем, и говорить на нем можем. Я по-украински с детского садика говорю. Но дома, так уже сложилось, нам удобнее на родном, на русском языке разговаривать. А что тут такого? Вот взять, например, итальянцев или китайцев, которые в Америке живут. Английский язык они выучили, но дома-то на своем говорят. Вот так и у нас. И когда кто-нибудь начинает спрашивать: «Чого ви на рідній мові не спілкуєтесь?», мне всегда хочется ответить, что мой родной язык – русский. И если я в автобусе еду или с подругой по улице иду, а не в государственном учреждении нахожусь, то не надо мне рассказывать, на каком языке я должна разговаривать. Это вообще мое личное дело… Ладно, сейчас не об этом …

На улице ждать полицию в комендантский час, рассудили эти люди, было бы неправильно и небезопасно, и они повели моего отца вниз в подземный паркинг в будку охранника.

Охранник вначале дернулся, мол, нельзя здесь никому кроме него находиться, но когда узнал от них, что «шпиона задержали», сказал, что понял всю серьезность положения и из будки вообще вышел. Остались только мой отец, мы с мамой, «кавказец» и седой Homo Securitatis. Это я его так окрестила, потому что так на латыни слишком бдительный и подозрительный ко всем человек называется. По-моему это – диагноз.

Буквально в следующую минуту, какая-то женщина заходит и спрашивает:

– Игорь Петрович, – это она к Homo Securitatis обращается, – вы его хорошо обыскали? – А потом моему отцу говорит: – Гражданин, предъявите документы! – И снова к Homo Securitatis: – А вы карманы у него проверьте.

Моя мама возмутилась:

– А вы кто такая? На каком основании вы тут распоряжения такие даете?

– На том основании, что сейчас война, а я юрист и хочу, чтобы все законы соблюдены были.

– О каких же вы законах говорите, если вы здесь произволом занимаетесь?

Моего отца уже обыскивали., он даже не успел паспорт достать. Вытащили его нож и фонарик.

– Вот сюда на стол это кладите к пистолету и биноклю… Да тут полный шпионский набор! – сказала тетка, достала очки из кармана и паспорт открыла. – Кравченко Александр Петрович, место прописки Киев, ул. Ижевская 1. Это соседний дом. Все правильно, – продолжала она, – мы сейчас протокол об изъятии составим.

– Учтите, у меня разрешение на оружие есть. Если вы мое оружие заберете, отвечать за это будете, – отец сказал.

Тетка задумалась на несколько секунд и обратный ход дала: