«Нигодин» Дениса Знобишина — постапокалиптический роман о зомби на семьсот шестьдесят тысяч знаков: это два «Преступления и наказания» подряд, двадцать часов чтения, двадцать пять глав и два эпилога, второй из которых отменяет первый. Автор писал его девять лет и честно рассказывает об этом в послесловии. Девять лет видны: в книге есть настоящий герой с настоящим голосом, три сцены, которые не стыдно поставить рядом с лучшим в жанре, и оригинальная предыстория — гражданская война из-за клиник эвтаназии. И в ней же — четыреста тысяч знаков снов, потоков сознания и монологов о циклах бытия, которые эти сцены хоронят под собой. Это не плохой роман. Это хороший роман, который никто не редактировал, и разбирать его придётся именно так: что здесь книга, а что — черновик к ней.
О чём это
Город — четыреста тысяч жителей, Река самоубийц посередине, Остров, гаражи, дорожные развязки на высоте пятиэтажек. Семь лет назад здесь началась и ничем кончилась Война клиник: государство закрыло легальные клиники смерти, страна раскололась, победителей не было. Валера Нигодин, тридцать с небольшим, отсидел войну «в штабе», вернулся, потерял девушку Юлю — её застрелили у реки на его глазах, «кровь на снегу», — и теперь по ночам грабит склады с четырьмя приятелями, а днём развозит краденое байкерам. Живёт с Мариной по прозвищу Ведьма, рыжей продавщицей из торгового центра, которая пишет ему записки «нам пора разбежаться» и по ночам сидит со шприцем. В день его рождения он напивается, уезжает из дома и просыпается в машине на окраине — а в Городе уже зомби.
Дальше роман идёт двумя линиями, которые автор перемешивает: первые дни эпидемии (полицейский Витя, тюрьма как убежище, Марина с ножом над трупом соседа) и то, что через два месяца — Марина укушена и заперта в карцере, друзья предали, Валера сам заражён, но не обращается, а становится «третьим»: не человеком и не мертвецом, существом, которое зомби не трогают и которого слушаются. Над всем этим — байкер Гена Симонов по прозвищу Сима, ветеран, пытанный в плену, который заключил договор с неким Гирдоком, «демоном Города», и теперь методично отнимает у Валеры всё, чтобы тот его убил: «Единственная цель антагониста — умереть от рук героя». Финал — на крыше тюрьмы, потом во дворе, потом в снегу, которого нет.
Что здесь живое
Голос. Валера говорит так, как говорят парни из провинциального города, которым за тридцать и которым не повезло: «Меня окружают аутисты!», «Ох, жизнь моя хардкорная», «Высечь холопа. Авось, не забуду». Это раздражает ровно столько, сколько должно, — и держит. Когда он ведёт машину в никуда с банкой пива между ног и думает, что «Город — безжизненный маньяк, который обгладывает кости», в этом есть интонация, которой в русском самиздате о зомби почти нет: не Круз с его оружейными каталогами, а человек, которому стыдно жить.
Марина. Единственный персонаж, у которого есть тело и биография. Шприц в четвёртом часу ночи оказывается инсулином — Валера два месяца принимал диабет за наркоманию; её голосовое сообщение о страхе ослепнуть («Ты будешь моим помощником? Смешно будет, если я стану одной из слепых модельеров») — лучшая страница книги, потому что единственная, где говорит не рассказчик. Двое суток в карцере, гипогликемическая кома, обломанные ногти под дверью; прыжок с крыши на развязку с хохотом; признание на балконе торгового центра — сирота, беспризорница, фамилия выдуманная, зелёные глаза — линзы. «Может, у меня нет высшего образования. Может, я и работала продавцом. Но это не значит, что я на самом деле такая!» Это написано человеком, который слушал женщин, а не придумывал.
Двин. Веня Двоинов, водитель, трус, влюблённый в Марину, отрубивший себе полруки топором «на всякий случай», — в первой половине объект насмешек, во второй — совесть книги. Драка на крыше, где он говорит: «Я всегда прикрывал. Помнишь, ты после бара нарвался на нож? Это я его кирпичом огрел, а тебя до больницы довёл. Ходишь теперь с этим ножом, как с трофеем!» — и сцена, где Валера голыми кулаками забивает мёртвого Двина, которого Сима запустил к нему в камеру с ключом на шее: «Прости, братан. За то, что ни разу не сказал тебе „спасибо“». Это страшно и точно, без единого курсива.
Война клиник. Гражданская война, начавшаяся с закрытия клиник, где «резали вены, проводили эвтаназию, вешали, топили, травили таблетками по их желанию», и кончившаяся ничьей, — редкая по нынешним временам собственная идея, из которой можно было вырастить роман уровня «Дороги». Знобишин рассказывает о ней в отступлениях, между делом, но в каждом таком отступлении — реальность: ветераны, которых узнают по походке; резальщица Влада, чьей технике Валера учился в учебке; ролики, «которые нам показывали».
Устройство. Названия глав, прочитанные с конца, складываются в стихотворение («…и тогда придёт мир — финал прозябания — в забытье пути…»); к каждой главе — плейлист; мифология зомби сдвинута ровно на один шаг: заражённый, который выжил, не мёртв и не жив, и мертвецы принимают его за своего. Три эпизода этого — резня у торгового центра, крыша, где Валера отзывает толпу, штурм тюрьмы с коктейлями Молотова («Два — на покойника!») — написаны с ясной головой и настоящим драйвом.
Что мешает
Половина книги — сон. Курсивные вставки идут через каждые две-три страницы, и в них всегда одно: снег, кровь на снегу, «ты всё ещё боишься?», «капли сорвутся вниз», Юля мёртвая, Марина мёртвая, зеркало, двойник, «мы — есть, и нас — нет». Слово «снег» во всех формах встречается в тексте сто тридцать шесть раз, «кровь на снегу» — двадцать пять, к концу романа автор сам называет это «символами, метафорами, грёбаными тропами, самообманом» — и продолжает. Идея понятна: герой застрял в ноябрьском дне гибели Юли и проживает его циклами. Но чтобы читатель почувствовал зацикленность, достаточно десяти повторов, а не двухсот; после сотого страницы просто перелистываешь, и вместе с ними — редкие живые сцены. Из семисот шестидесяти тысяч знаков романа здесь двести пятьдесят, и они лучше без остального.
Гирдок и циклы. Во второй половине в зомби-роман входит метафизика: Гирдок, «демон или червоточина, через которую Город получал свою власть»; Пётр, в теле которого живёт некий Весник, «потерявший память при переходе»; Антол, медальон, «немой парень», подведший кого-то в другой истории. Ни одно из этих имён не объясняется — это, судя по послесловию, отсылки к другим книгам автора из «Вселенной Города». Рассказчик честно признаёт: «Где-то часть общей истории прошла мимо меня, и многие слова были загадкой, ответа на которую ждать не приходилось». Читателю остаётся то же самое. Когда Сима на крыше говорит Марине «Мёртвые должны оставаться мёртвыми, Кельничина!» и выясняется, что в ней живёт душа Юли, — это могло бы быть ударом; но к тому моменту книга объяснила уже столько правил своего мироздания, что одним больше — не считается.
Сима говорит, как не говорят люди. Антагонист произносит монологи по две-три страницы: «Мы с тобой — часть игры, где я — антагонист, а ты — герой»; «когда победит антагонист, игра закончится и начнётся заново по чуточку изменённым правилам»; «Я достаточно ничтожен, чтобы быть величайшим». Рассказчик дважды сам это замечает — «Люди так не разговаривают», «Пафосно-то как. Ты в актёры не хочешь пойти?» — и это единственный случай в книге, когда самоирония не спасает: если автор видит проблему, её надо было решать, а не комментировать. Настоящий Гена появляется на десять строк — когда рассказывает о «мальчишке в огромном теле», которого пытали свои, — и этих десяти строк хватило бы на злодея, если бы остальные пятьдесят страниц его речей вырезать.
Два эпилога. «Картинный»: Валера и Марина уезжают на машине, «этот мир принадлежал нам». «Истинный»: они прожили сотни лет, стали бесплодны, Валера убил Ведьму, вернулся к моменту финального боя, и оба — он и Сима — погибают от гранаты. Автор в послесловии называет первый финал «ложным», но ложный финал, напечатанный в книге, — это не приём, а неуверенность: читатель, дошедший до конца двадцатичасового романа, получает «на самом деле всё было не так» вместо развязки. Один из этих эпилогов лишний, и автор знает, какой.
Оборванные нити. Витя, лучший друг, умирает на кухне, воскресает от крови Валеры — и оказывается, что это бред, а тело потом просто исчезает из квартиры; больше о нём ни слова. Его дочь Даша, ради которой затеян поход, не найдена — нашлась чужая девочка Вера. Помел пропал на складе в третьей главе и не вернулся. Роман, убийца Юли, отпущен с формулировкой «надеюсь, Мажор и Крис справятся с ним вместо меня». Мажор, кажется, вампир («Время. Солнце. Жажда крови»), но это одна реплика. Вирус «закинул всюду» Арин — сказано один раз в бреду и не развито. Это не открытые финалы, это забытые.
Рассказчик и женщины. Валера объясняет Марину так: «Ей нужен не ровесник, а Отец. Хозяин, который всегда будет ставить её на место, ранить и бить». Юля для него — «котёнок», «мелкая», «чокнутая девушка», кровь и волосы. Автор в послесловии называет героя подростком, и это правда; но роман почти никогда не даёт понять, что знает больше своего героя. Исключение — та самая исповедь Марины на балконе, где она отвечает ему за всех, и это лучший аргумент за то, что Знобишин умеет, когда хочет.
Мелочи. «Блеск.», «Супер. Просто великолепно», «Твою же ж…» как знаки препинания; «зайчиком поскакал по рукотворному холму» из трупов; Марина то «три месяца лежит», то «полгода не выходила из дома»; Гена дважды получает удар в кадык, от которого «можно лишиться жизни», и через страницу произносит монолог. Опечаток мало — для такого объёма текст на удивление чистый.
Кому читать
Тем, кто читал «Эпоху мёртвых» Круза и хотел того же, но про людей, а не про патроны, — с предупреждением: здесь патронов тоже нет, зато четыреста страниц о вине. Тем, кому нравится «Метро 2033» за Город как персонажа, — Город здесь есть, и он лучше московского. Тем, кто любит «Я — легенда» Мэтисона за мысль «а вдруг чудовища — это мы» — Знобишин к ней приходит буквально: «зомби — это мы, а мы — это зомби, но мы живые и не хотим плоти». Тем, кто ищет ужастик с темпом, — нет: тут двадцать часов, из них десять — сон.
Вердикт
«Нигодин» — большой честный черновик хорошего романа. У Дениса Знобишина есть то, чего нельзя купить: голос героя, живая женщина, друг, за которого больно, собственная война и город, у которого есть характер. И нет того, что купить можно, — редактора, который сказал бы: снов вдвое меньше, Симе — одна речь вместо десяти, Гирдока и Весника — в другую книгу, эпилог — один, Витю — дописать, Дашу — найти или не искать. Если автор вернётся к тексту через год с ножницами и выкроит из него двести пятьдесят тысяч знаков, получится вещь, о которой будут спорить. Пока это роман, который стоит начать — ради первых пяти глав, карцера и драки на крыше — и который мало кто дочитает, не потому что он плох, а потому что он не отпущен.
Где читать
«Нигодин» Дениса Знобишина — постапокалипсис, роман о зомби и о вине, читать онлайн бесплатно на ЛСА, без регистрации; роман завершён, 27 глав, около двадцати часов чтения, 18+. У автора на площадке ещё шесть вещей, и все короче: повесть «Клиника „Смерть“» — та самая диалоговая новелла о Войне клиник, с которой он советует начинать, нуар-рассказ «Минута», пьеса, сказка и два поэтических цикла. Другая фантастика площадки — на полке постапокалипсиса; о хорроре, где страшнее всего люди, мы писали в рецензии на «Третий день» Дмитрия Чеготаева. Этим текстом мы закрываем осенний цикл из восьми рецензий редакции.
Частые вопросы
Это обычный роман про зомби?
Нет. Зомби здесь — фон; мертвецы почти не опасны для героя, а главный конфликт — между двумя выжившими и внутри одного из них. Ближе к психологической прозе с элементами постапокалипсиса, чем к боевику. Стрельбы и рейдов — на десятую часть книги.
Что такое Война клиник?
Выдуманная автором гражданская война, случившаяся за семь лет до событий романа: государство закрыло легальные клиники эвтаназии, общество раскололось, война кончилась ничьей. Подробнее об этом — в повести того же автора «Клиника „Смерть“», которую он называет предисловием к «Нигодину».
Чем заканчивается?
Двумя эпилогами: в первом герои уезжают из мёртвого Города, во втором, названном «истинным», выясняется, что герой прожил века и вернулся в момент последней драки, где погибает вместе с врагом. Автор в послесловии подтверждает, что первый финал — «ложный».
С чем сравнить?
По устройству мира — «Метро 2033» Глуховского и «Эпоха мёртвых» Круза; по мысли о том, что выжившие — тоже нежить, — «Я — легенда» Мэтисона; по интонации виноватого рассказчика и снам о мёртвой возлюбленной — скорее «Солярис» Лема, чем что-либо из жанра. Из кино — «28 дней спустя»: герой тоже просыпается, когда всё уже случилось.
