Глава 1. Двухсотая

Грязно-лиловый рассвет с желтыми подтеками по краям огромным синяком взошел на востоке. Он неторопливо пополз по крышам еще спящих домов, заглядывая в темные окна, стыдливо прикрывшиеся выцветшим от стирок тюлем, скатился по покосившимся трубам промзоны, торчащих гнилыми зубами из зевающей пасти города, и вязко осел на дне дворов-колодцев. Колючий морозный ветер приветственно прокатился по металлическим ребрам пустой карусели, покрытой язвами ржавчины и намертво вмерзшей в лед, и легонько толкнул качель с сорванным сиденьем, невпопад лязгнув цепями.

Где-то вдалеке, за забором из профнастила, сипло закашлял дизелем снегоуборочный самосвал. Эхо его кашля разбилось о глухие стены гаражного кооператива и спугнуло стаю дремлющих ворон, тотчас же сорвавшихся с веток пульсирующий черной тучей и разразившихся отрывистым криком, похожим на удар костяной палочки по черепу: «Крра! Крра! Крра!»

Деревянный медведь, некогда украшавший детскую площадку, а теперь медленно исчезающий под грудой битых бутылок и мусора, проводил птиц единственным глазом-пуговкой - второй выжгли сигаретными окурками вандалы, отчего медвежья морда приобрела идиотско-злобное выражение. Бледный фиолетовый рассвет растекся по его уставшей фигуре, и тени придали его чертам еще больше неестественной живости. Утро вступило в свои права.

В этот момент в доме восемь дробь один у площади Рогожская Застава зазвонил телефон. Степан Степанович Каланча, уже проснувшийся и прибитый к влажной от пота постели ужасным похмельем, попытался задушить себя подушкой, чтобы оттянуть момент подъема, но назойливая трель «вертушки»[1] все продолжала и продолжала вкручиваться ему в голову с упрямством сверла по металлу. Степан Степанович выругался и поднял трубку.

- Дежурный по отделению, сержант Мякишев, - взволнованно отрапортовали из аппарата. - Вставайте, Степан Степаныч. Вызов.

- Опять бомжи потравились? - прохрипел Каланча.

- Не-а. Девушка. За домом культуры. Дядя Витя с бригадой нашли.

Повисла пауза. Каланча подкурил сигарету. Затянулся.

- И че?

- Так… труп же. Сообщают - «возможно, криминал».

Каланча раздраженно выдохнул дым через нос.

- Заебали вы меня. Скоро буду.

Труп девушки лежал в сугробе за домом культуры «Металлург». Четыре таджика в замызганных зеленых бушлатах во главе с тучным краснощеким бригадиром дядей Витей шатались вокруг, чесали щетинистые подбородки, смолили и басовито переговаривались, то комментируя сине-багровое лицо девушки, то планируя поскорее «залить за воротник» остатки вчерашней «Столичной» «не пьянства ради, а сугреву для».

Степан Степанович прибыл на место через час. Страдающий головной болью такой силы, словно его виски зажали станочными тисками, и пытающийся устоять на ногах в плывущем перед глазами мире, и оттого разозленный, как бешеная овчарка, он заработал локтями, протискиваясь между рослыми дворниками.

- Расступитесь, граждане, не толпитесь! - гаркнул он, едва успев подавить рвотный позыв.

Хоть Каланча и был на голову ниже всех присутствующих, а изо рта его пахло, как из перегоночного аппарата, толпа все же отступила под авторитетом погон. Степан Степанович подошел к трупу. Чтобы разглядеть лицо, ему пришлось присесть на корточки, и это унизительное движение, будто он кланяется покойнице, вызвало у него новую волну тошноты. По-кроличьи красноватые глазки милиционера забегали, осматривая тело.

Девушка. Молодая. Обнятая со всех сторон серовато-белым снегом, она уставила застывший взгляд в сизое, безучастное небо. Тело еще не пахло разложением, а лишь слегка отдавало сладковатым духом промерзшего за ночь мяса.

- Ну, красавица, - хрипло пробормотал Каланча, - и кто тебя так уделал? Мороз? Мужик?

В этот момент он почувствовал резкий запах гнили, выбивший из легких дыхание точным ударом под дых. Степан Степанович инстинктивно зажал ладонью нос и рот, но это не помогло. Запах шел не от трупа, а как будто от него самого, из его собственных пропитых внутренностей. Каланча закашлялся, отплевываясь.

- Товарищ старший лейтенант, какие дальнейшие действия? - раздался голос над его головой. Погончик-новобранец Петров, вчерашний подросток, еще по-юношески неловкий, худощавый и долговязый, топтался рядом с лицом потерявшего кобылицу жеребенка. Каланче, чтобы посмотреть на него, пришлось закидывать голову, и мир тотчас же охотно завертелся каруселью сложного вращения «Грибок-32»[2].

- А какие действия тут еще можно сделать? Вызывай неотлож... Тьфу, блядь. Труповозку, естественно.

Петров засуетился, достал рацию. Каланча тем временем наклонился ближе, стараясь не дышать. На шее девушки он заметил след от удушения и несколько странных колотых ран поверх, сделанных через равные промежутки тонким острым предметом. Достаточно маленькие, чтобы не заметить их сразу на синюшной полосе.

И тут тело дернулось. Рука с хрустом вывернулась в суставе и мазнула по снегу, а серые глаза с заиндевевшими ресницами, медленно, со скрипом, повернулись и уставились на Каланчу.

- Блядь! - охнул побледневший Степан Степанович и грузно осел на зад.

- Товарищ старш... - озабоченно начал Петров, но Каланча перебил его.

- Ничего, ничего. Поскользнулся просто, - проблеял он и, поднимаясь, подумал: «И допился, блядь, до разноцветных мультиков.»

Но сам он в свою мысль не поверил, потому что покойница все еще глядела прямо на него. На лбу и шее Каланчи выступила горячая липкая испарина. Степан Степанович крепко зажмурился и распахнул глаза снова, в надежде избавиться от наваждения, но вместо этого он увидел Ее. Рядом с телом, в морозном мареве, стоял полупрозрачный силуэт. Та же девушка, что лежала мертвой на снегу. И она так же смотрела на него, как и ее тело. Губы девушки шевельнулись.

«Помоги», - прошелестело у него в мозгу. Каланча отпрянул, с силой тряхнув головой.

- Ты че копаешься? - рявкнул он Петрову. - Срочно эту… Блядь… Машину для «двухсотых»!

Напуганный и удивленный Петров снова потянулся к рации, а Каланча схватился за голову и понесся прочь, загребая ботинками снег.