Больше, чем было

Боль пришла раньше сознания.

Она началась где-то в груди — тупая, распирающая, будто кто-то залил лёгкие ледяной водой и забыл выпустить обратно. Потом — в суставах, в каждом, по очереди, снизу вверх: пальцы ног, колени, бёдра, позвоночник, будто тело вспоминало, что оно тело, и делало это неохотно, со скрипом, с протестом.

Илья Северов не открыл глаза. Он не мог. Веки были чужими — тяжёлыми, слипшимися. Где-то далеко, на самом краю того, что ещё оставалось от его слуха, пищал зуммер. Не тот мягкий, нарастающий сигнал, под который он просыпался семь раз до этого, — растянутая на двадцать минут мелодия, тепло, разливающееся по капсуле, голос «Вектора», спокойный и почти отеческий: «Доброе утро, командир. Плановое пробуждение. Не торопитесь». Этот звук был другим. Отрывистым. Механическим. Задыхающимся — будто сама сигнализация умирала вместе с батареей, которая её питала.

Он закашлялся — и это чуть не убило его. Грудь свело судорогой, тело выгнулось, из горла вырвался хрип, а следом — рвота, кислая, скудная, потому что в желудке почти ничего не было. Он захлебнулся, повернул голову — движение отозвалось вспышкой боли в шее — и просто позволил этому случиться, лёжа щекой в собственной блевотине, потому что не было сил на стыд.