Дж. Питерс.

Дж. Питерс

МИХА И МАК

ТРИЕСТ. НАБЕРЕЖНАЯ.

Я его сразу узнал, хоть и прошло семь лет. Та же джинсовая курточка «Lee», карандашик за ухом. И музыка: переносная колонка на корме яхты выдавала довольно сносное звучание классической гитары.

- Виктор Андреевич! – закричал я через ограду причала.

Он поднял голову, оторвавшись от рулона бумаг, который был развёрнут на узкой палубе и придавлен двумя линейками.

- Вы меня помните? Я Никитин, переплётчик, помните? Архив разбирали, помните?

- Припоминаю… Кури-ильщик!

Курильщик?

Тогда мне было шестнадцать, и я не мог покупать сигареты. Да и не собирался, потому что мать, Царствия ей небеснаго, брала их блоками в Апраксином дворе, и когда я выуживал пачку, это было незаметно (надеюсь).

А что курить не только вредно, но и опасно – так это я давно знал. Примерно об этом, наверно, гласил лист А4: «Указ», «запрещается», «штраф». Лист был прискотчен к двери на чёрную лестницу колледжа. По этой лестнице некоторые студенты на обеденной перемене спускались во двор – как раз, чтобы покурить за деревьями и мусорными баками.

Но я шёл другим путём, наверх - там устраивался на широком подоконнике, доставал сигареты и ждал. Выше, за последним лестничным маршем, иногда открывалась дверь с табличкой «Архив. Не входить!». И на пороге усаживалась рыжая девушка в зелёном рабочем халате и белых джинсах. Она щелкала зажигалкой в тот самый момент, когда под сводчатым потолком начинал выть невидимый вентилятор. Тогда и я закуривал, и дым от моей сигареты уносился к потолку, вместе с её дымом.

Мы курили молча. Я читал и смотрел то в окно, то украдкой на неё. А она водила пальцем по смартфону, улыбалась, откидывала с глаз медно-рыжую чёлку.

Появилась она в сентябре, когда я был уже на третьем курсе. Среди работников я ее никогда не замечал, не встречал ни на входе, ни по дороге к колледжу. Она и в столовую не ходила – я проверял пару раз. Казалось, она существует только здесь, в архиве.

По моему сценарию рано или поздно у неё сломается зажигалка, и я смогу подняться к ней со своей - и присесть рядом, и с этого момента всегда буду хотя бы сидеть с ней.

Да, хороший был сценарий.

КУРИТЬ ВРЕДНО, ПОДСЛУШИВАТЬ ПОЛЕЗНО.

- Вот ты где! – раздался снизу голос Максима Деркача. – А что на обед не пошёл? Я тебя обыскался.

Тут Деркач заметил, что открывается дверь архива, и осёкся. А Никитин сказал без особой радости:

- Ну вот ты меня и нашёл.

Деркач покосился на девушку.

- Короче. Бен, ай нид хелп.

(У Макса какие-то проблемы с мачехой, он сейчас кочует по друзьям.)

- Что, опять?

- Не опять, а снова.

- Твой угол всегда свободен.

- А матушка?

- Она и в субботу тебя не заметила, и сейчас не увидит.

- Да я на пару ночей. Батя в понедельник вернется.

В понедельник? Никитин задумался было, где же Мак собирается ночевать после пары ночей: сегодня среда, завтра четверг… Но решил, что это не его дело. И лицемерно обеспокоился:

- На обед не опоздаешь?

- Да ну его, - Деркач уселся на ступенях и достал айфон, повеселев и явно не собираясь уходить.

Девушка в зелёном халате присела на порог, достала из кармана пачку золотого «Мальборо». Вот она поднесла зажигалку к сигарете. Щелчок – осечка! Ещё раз, и ещё…

Никитин хлопал по подоконнику, пытаясь нащупать свою зажигалку. Она всегда лежала под рукой. Всегда, но только не сейчас! Пока он её искал, произошло неизбежное.

- Уно моменто, синьорита! – Деркач уже подносил ей огонь.

- О. Типа зиппо? – сказала девушка. - Спасибо.

Голос у неё оказался мягким, ласковым.

- Не типа. А «Зиппо», - Макс эффектно захлопнул свою зажигалку и присел рядом с девушкой.

«Как пара голубков, - ревниво подумал Никитин. – И уже воркуют».

- А что это за девчонка у тебя?

- Сама ты девчонка! Это Эля Свитолина! Моя богиня. А ты что, в Тиктоке зависаешь?

А Никитин остался (один, всегда один) на подоконнике.

«Всё идет по плану. Только план не мой».

Ему захотелось их нарисовать. Для надгробия на могиле мечты. Это был бы занятный рисунок – девушка, вся гладкая, округлая, очерченная плавными непрерывными линиями, а рядом юноша, весь из ломаных отрезков и хаотичных штрихов. У него в голове промелькнули несколько черновиков, пару раз поменялась композиция, появился и исчез задний план, свет падал то слева, то справа… А если сангина? Шапка каштановых вьющихся волос Макса отсвечивает медью, а рыжий локон девушки в тени становится каштановым, образы сливаются в цвете на границе линий…Да, геометрия их разделяет, а колорит соединяет!

Наконец, Никитин представил картинку законченной.

И стёр. Вместе с пропавшим сценарием.

Он глубоко затянулся и проводил взглядом дым, который нестройными потоками молекул направился вверх, к вытяжке, подчиняясь законам газодинамики.

***

Но молекулы – они, как люди. Некоторым из них законы не писаны. Возможно, одна-единственная такая молекула оторвалась от коллектива и полетела вниз, всё ниже и ниже… Миновав лестничные пролеты и пожарные щиты, она достигла второго этажа – и тут её встретили обонятельные рецепторы дежурного преподавателя, Ларисы Умильной.

- Курят! - сказала себе Лариса. – На лестнице курят.

Она шагнула на площадку и закричала куда-то вверх:

- А ну спускайтесь! Живо все сюда! Объяснительные писать!

Выждав с полминуты, Лариса достала смартфон и принялась набирать какой-то номер. Звук набора должен был, по её расчетам, напугать курильщиков.

- Спускайтесь, пока я директору не позвонила! Живо!

В ответ – мёртвая тишина. В самой глубокой могиле самого старого кладбища, наверно, не бывает такой тишины.

- Я иду! – предупредила Лариса Умильная, но по распорядку дежурства она не могла покинуть вверенный ей второй этаж. Оставалось только воздействовать на нарушителей суровым голосом и ложными угрозами. – Лучше сами спускайтесь!

Наконец, тяжёлые неуверенные шаги послышались в этом мире безмолвия. Кто-то обречённо спускался навстречу судьбе.

- Что? Ты? Никитин, ты куришь? – изумилась Лариса.

Он пожал плечами, отвёл взгляд и пробормотал:

- Нервы, Лариса Кирилловна. Тяжёлый день.

- Ты ещё не знаешь, насколько тяжёлый! – Лариса разозлилась и зашагала вверх по лестнице. – Но сейчас узнаешь! И твои дружки, уроды, которых ты покрываешь, у них тоже будет тяжёлый день, о да, я вам гарантирую!

С каждым шагом она всё яснее ощущала запах дыма, и всё яснее понимала, что наверху никого нет.

Так и оказалось. Ни души. Только немного пепла на полу. И банка из-под энергетика, откуда ещё тянулась ниточка дыма. Лариса обернулась к Никитину:

- Твоё?

Он пожал плечами.

- Не ожидала от тебя. Может, ты ещё и наркотиками балуешься?

- …

- Пошли. Объяснительную напишешь. Ты понимаешь, что за такое нарушение могут исключить?

- Да исключайте. Мне все равно.

Преподаватель Умильная на миг задохнулась от такой дерзости, неожиданной и глупой.

За годы работы ей ещё не приходилось самой сталкиваться с такими случаями. Но старшие коллеги предупреждали, что от самого тихого и послушного ученика можно ожидать чего-то подобного.

Все дети шумят на уроке, бегают по стенам на перемене, матерятся, прогуливают занятия, курят, дерутся, иногда их пакует полиция, а девицы и залетают – это нормально.

А Никитин был не как все. Держался в стороне, на занятиях читал тайком книжки. Даже в столовую не ходил, грыз какой-нибудь сухарик, опять же над книжкой. Учился отлично, на практике всё делал аккуратнее других, завуч просила присмотреться к нему, поработать с преподавателями, чтобы троек годовых не ставили – может вырасти кандидат на красный диплом…

Вот тебе и вырос красный диплом. Правда, звоночки-то были, вспомнила Лариса. В конце первого курса, весной, сделали ему замечание на практике из-за длинных волос. Так назавтра он явился наголо остриженным, и с тех пор стригся очень коротко, вроде ежика. «Надо связаться с матерью, это раз, - думала Лариса. – Нет, мать отпадает: говорят, она алкоголичка, устроит тут истерику. Хорошо, что никто не видит. Но скрывать тоже нельзя. Педагогическое воздействие, а то вообще на голову сядут…»

Внизу заскрипела дверь. Кто-то ещё вышел на чёрную лестницу.

«Вот я вам сейчас…», - Лариса затаилась, поджидая новых нарушителей.

***

- Здесь вентиляция, кури спокойно, - прозвучал голос этажом ниже.

Запахло табачным дымом.

Но дежурный преподаватель Умильная Л.К. не кинулась наводить порядок и педагогически воздействовать на нарушителей. Нет, она лишь осторожно, краешком глаза посмотрела в лестничный пролёт, чтобы убедиться – один из голосов принадлежал директору. Да, сам директор в своем кожаном пиджачке стоял сейчас с кем-то на лестнице. С кем-то, кто дымил и говорил, посмеиваясь:

- Прикинь, я перешёл на айкосы, чтобы бросить курить. А теперь вернулся к сигаретам. Пока не разорился.

- Эти дебилы достали своими вейпами, - ответил директор.

- Ты выбрал, на какую площадку их переведешь?

- На правый берег. Переплётчиков на брошюровщиков перепишем.

Лариса и Никитин переглянулись.

«На правый берег?» - мысленно переспросила преподаватель Умильная.

«На кого перепишем? Кто такие бро-шю-ровщики?» - переспросил третьекурсник Никитин.

- Да кому они нужны сейчас, переплётчики.

- Реставраторы они.

- Тем более! Персонал как настроен?

- На персонал мне глубоко фиолетово. Им-то какая разница куда ездить? Кто не пойдет на переподготовку, тех сократим. Но это уже не наша проблема.

«Я не буду ездить на правый берег» - прочитала Лариса во взгляде Никитина. И решила: «Я тоже».

- На меня инвестор давит, к маю апартаменты должны быть. На белые ночи турьё повалит, упускать нельзя. Плюс девятого мая юбилей, официалов завезут, тебе шанс очки заработать у губера. Нижний блок с рестораном я видел – там только дизайн поправить, мебель завезти. А вот апартаменты – как? Когда будет ответ?

- Освобождаю, освобождаю.

- Проблемы? Говори сразу.

- Не сказать, что проблемы. Там особый фонд. Брали на хранение сто лет назад, а теперь книжки место занимают. Завхоз упёрся, боится сдать в макулатуру без акта списания. А это такой головняк, чужое списывать.

- Он что, не понимает?

- Законник. Страхуется. Свой зад бумажками прикрывает. Какой-то сводный отчёт готовит, без него никак.

- Какой ещё отчёт, если ликвидация? Вас тут в мае уже не будет, перед кем он отчитываться собрался?

- Всё сложно. Даже если, то могут настучать в комитет, а там свои заморочки. Ещё эта эпидемическая обстановка… Практически через комитет не получается, надо что-то придумать.

- Это намёк? Придумывать буду я, получается?

- Не мой уровень.

- Тогда едем к инвестору сейчас. Порешаем за столом. О, хочешь анекдот? Про уровень? Приходит Рабинович к урологу…

Дверь снова ударила, перебив голоса. В воздухе остался запах дорогого парфюма и табака. Голоса удалялись и затихли в районе приемной.

И тут дверь архива приоткрылась. Оттуда высунулась физиономия Деркача.

- Ойбля, - сказал Макс и попытался исчезнуть.

Но Лариса Умильная решительно поставила ногу на порог.

***

Как ни далеко витали расстроенные чувства Никитина, но фразу «кому они нужны, переплётчики» он различил вполне отчетливо. Никому, значит, не нужны? Брошюровщики нужнее?

После выпуска он собирался работать в мастерской при музее, набивать руку, заниматься рисунком и компьютерной графикой, в идеале – назло матери поступить в Муху, на реставратора.

И что теперь? Брошюровщик – это что вообще? Это же что-то совсем другое!

- Всё, отчисляйте за курение, - сказал он. – Закон есть закон. Я немею перед законом. Отчисляйте.

- Ты норм? – Деркач встал между ним и Ларисой. – Я тоже курил! Давайте теперь всех курящих отчислим, кто тут останется?

- Ты не въезжаешь, - Никитин огляделся и сел на связку книг, растирая виски. – Ну да, ты же не слышал. Нас ликвидируют. Весь колледж. В мае нас тут уже не будет. Переводят на правый берег. И переписывают в каких-то брошюровщиков.

Макс так и сел:

- Бред! Это бред какой-то!

- Не сидеть на книгах! – Из глубины темного помещения, пробираясь между штабелями книг и грудами коробок, появился завхоз Виктор Андреевич. – Алина! Лариса Кирилловна, а вы куда смотрите? Ну-ка, встали живо! Кого тут отчислить? Это у нас не заржавеет!

- Ой, Андреич, вы здесь! Как хорошо, что я вас нашла! – Лариса смутилась. – То есть, не уверена, что хорошо. Но директор просил вас найти. Чтоб вы к нему после обеда зашли.

- Да знаю. С этими красавцами что делать будем?

Никитин упрямо повторил:

- Отчисляйте. Я на брошюровщика не перейду. Не отчислите, я сам заберу документы!

- Во-первых, документы тебе никто не отдаст, ты несовершеннолетний, - сказала Лариса. – Это пускай родители решают, где тебе учиться. Мама твоя решит. Но я думаю, она захочет, чтобы ты закончил, получил диплом, стал специалистом…

- Вы меня не слышите? Я НЕ на брошюровщика поступал учиться, понимаете? Я что, не могу забрать свои документы? Это мои документы, не мамины!

- Ты же по закону хочешь? А по закону только родители…

- По закону я - никто?

Завхоз вмешался:

- Давайте не будем тут. Дебаты Ленсовета развели. Отчислить можно и без родителей, не волнуйся. За грубое нарушение. Сначала пару педсоветов пройдешь, выговоры по приказу тебе влепим.

- Отлично. Что мне сделать на грубое нарушение?

- Кстати, интересная тема, - сказал Деркач. – После курения в рейтинге пьянка идет, наверно. А дальше? Скорее всего…

- Уймись! Это всё потом, - Лариса не дала развить интересную тему. – Сейчас идите на занятия, а выговор я вам гарантирую.

- Тоже мне наказание, выговор, - сказала девушка в зелёном халате. - Они по какому потоку, айтишники или переплётчики?

- Переплётчики мы.

- Практика есть у них? А нельзя вместо выговора направить их на исправительные работы? Вот пусть здесь практику проходят. – Она говорила ласково, как нянечка в детском саду. - Нам тут не разорваться. А срок – до субботы.

- Я готов, - Никитин встрепенулся. – Хоть сейчас готов. Что делать надо? Макс, ты как?

- Я как ты.

Завхоз и Лариса переглянулись.

- Припахать их тут, конечно, неплохо бы, - сказал завхоз. – Да вот сомневаюсь я. Настроены на отчисление, одной ногой уже на свободе, я б таким работу не доверял. Опять же курильщики. Пожар устроить могут. Нет, давайте через педсовет. И на выход с вещами.

- Так-то они ребята нормальные, - сказала преподаватель Умильная.

- Оно и видно… Поручишься за них?

- Да двумя руками! Я их с первого курса знаю. Ну курят, ну попались, с кем не бывает, Виктор Андреевич! Им можно доверять.

- Да что тут доверять, - сказал Деркач. – Был бы ценный груз или скоропорт, а то - книжки.

- Понятно. – Завхоз вытянул из кармана джинсовой куртки блокнотик, из-за уха достал карандаш. – Кто это у нас?

- Никитин и Деркач, группа триста один, - сказала Лариса.

- Так, записано. – Он отошёл в угол, к тусклому окошку. – Идите сюда, граждане хулиганы, алкоголики и тунеядцы. Кто хочет поработать?

И обвёл рукой ряды книжных штабелей, тянувшихся до дальней стены.

- Видите? – Рыжая красотка Алина изысканно, кончиками пальцев, стянула пыльную накидку с горки книг. - Это дипломные работы выпускников. Здесь реставраторов, а вот эти - переплётчиков.

- А мы теперь называемся переплётчик-запятая-реставратор, - сказал Никитин, чтобы завязать с ней диалог.

Мимо. Ему ответил завхоз.

- Раньше здесь такие кадры готовили, - сказал он мечтательно. – И по антиквариату. И «деревяшка» была. Реставрация деревянного зодчества. И худграф был.

- Вот работа 80-го года, с олимпийским мишкой, - нежно продолжила Алина. - Переплёт коленкоровый. А вот - бархатный… Мраморной бумаги… А вот самая старая работа, наверно. Не вижу данных, когда исполнено, но материал очень, очень старый. Журнал «На привале», 1928 года. Знаете, многие произведения, стихи особенно, но даже и романы, бывает такое, существуют только в журнальном варианте. И вот чтобы они не пропадали… Их надо вот так. Смотрите, журнал по страницам разобрали, разрывы заделали, прошили, форзац какой, полюбуйтесь...

Лариса Умильная взяла томик, полистала.

- Гурский? Алоизий Гурский! Надо же…

- Что такое?

- Да так, - Лариса захлопнула книжку и прижала к груди. – Так. Имя странное.

- У Булгакова же был такой, Алоизий, - вспомнил Никитин.

- Надо почитать. Можно взять?

- Ой, да хоть всё заберите. Вся эта роскошь - на утилизацию.

- Что он там пишет? – Никитин протянул руку. – Дайте посмотреть.

Преподаватель Умильная осторожно открыла книгу на середине:

- «…Солнце, ещё не успевшее набрать всей полуденной силы своей, уже плавилось, словно расплавленное золото, на остриях шлемов, озаряя их дивным, почти сверхъестественным сиянием…»

Диагноз Никитина был краток:

- Графомания жуткая.

- Короче, Алин, куда таскать? – спросил Деркач.

- Да погодите вы таскать, - ответила Алина. – Архив отдельно, библиотечный фонд отдельно, музейное отдельно. Всё сверяем, пишем в акте списания. Или в акте передаче, по-разному бывает. Потом упаковка. Обвязывать шпагатом, взвешивать. И только в самом конце начнем потихоньку переносить.

- А куда? В подвал?

Алина покачала головой.

- Там они уже были.

- В макулатуру? – спросила Лариса.

- Я все варианты перебрал, во все двери стучался, - сказал завхоз. – В школах? Сами избавляются от старых фондов. Городские библиотеки – та же история. В Каменку ездил, в воинскую часть. Сначала обрадовались, пусть боец читает, у кого время есть. А потом уперлись в начальство – никак не оформить. Ну и… - он махнул рукой.

- Значит, в макулатуру, - заключил Деркач, выбираясь из-за горы коробок. – Смотрите, что нашёл. «Тот год был годом ужаса и чувств, более сильных, чем ужас…» Это в макулатуру, нам такое не нужно. А вот эту захвачу? Всё равно она на еврейском, никому не нужна тут.

- Ну-ка, ну-ка, - завхоз отобрал у него обтрёпанную серую книжицу. – Наклейки нет? Она не сверена, пусть тут пока лежит. Потом, может быть, заберёшь, раз ты такой сионист.

- Да не, чего бы её не продать? Евреи богатые, они купят. А то сразу в макулатуру!

- Ничего не сразу! Чтоб завтра с утра – оба здесь. Без опозданий. В десять ноль-ноль как штык!

- Два штыка! – Деркач вытянулся «руки по швам».

- Потому что читать книгу и её переплетать – это целых два периода развития, и огромных. Сначала он помаленьку читать приучается, веками разумеется, но треплет книгу и валяет ее, считая за несерьёзную вещь. Переплёт же означает уже и уважение к книге, означает, что он не только читать полюбил, но и за дело признал. До этого периода ещё вся Россия не дожила. Европа давно переплетает.

(переплёт ледериновый, цвет гранатовый, страница 558)

- Извинитьзпздани, можно войти?

- Садитесь быстрее, не мешайте…

Не мешать полагалось выступлению отличницы Афониной, которая, закатив глаза к потолку, бубнила монотонно:

- Нивыжатырощиголы

Отводытуманысырость…

…Внашисани!

- Хорошо. Вижу, что ты учила. Но скажи, пожалуйста, о чём эти замечательные, очень проникновенные стихи?

- О нивах.

-… Ну, а если подумать…

Отличница хлопает ресницами.

- Ну, хорошо, - не унимается русичка, - нивы так нивы. Мы видим пейзаж. А настроение какое автор передает?

- (хлоп-хлоп)

- Ну, Афонина, соберись. Вот как ты понимаешь «дремлет дорога»?

- Никак.

- Что никак?

- Никак не понимаю.

Вступает Родникова, вечная защитница угнетаемых и борчиха за справедливость:

- Галина Станиславна, ну что вы докопалися? Вы сказали учить – она выучила. Вы же не сказали – понимать!

- Родникова, не выступай мне тут! Сама-то выучила?

- Конечно! Да. Почти.

- Давай, отвечай.

- Если вы будете докапываться, я отказываюсь отвечать.

Джем:

- Я тоже отказываюсь говорить без своего авокадо!

Вспышка девичьего хихиканья гасится постукиванием ручки по столу.

- Садись, Афонина. Итак, все рефераты я просмотрела, некоторые были оформлены с душой, некоторые тяп-ляп, кто-то вклеил иллюстрации, одна моя любимая девочка даже от руки написала весь текст. Прям как в начальной школе. Воробьёва, не могла принтер найти? Спросила бы у кого. – Галина Станиславовна отложила папочку в сторону. – Посмотри, как Джемилян оформил, очень аккуратная работа…

- Конечно, папа генерал, ему солдатики оформляют, - снова вступила Родникова.

Но ГС умеет вовремя отключать слух:

- …все ссылки правильно указаны, странички подшиты правильно, скоросшивателем, а не степлером.

- А что, степлером нельзя? – спросили с задних парт. – Так же легче.

- Конечно, можно. Можно и на мятой бумаге. Можно и вообще не сшивать, как Воробьёва. Всё можно. Потому что вы любите «как легче». А пробить два отверстия и собрать экземпляр правильно – это очень трудно. Но труд ради другого человека – это уважение к нему…

- Тыдыщь, тыдыщь, - сказал Джем, и вокруг него снова захихикали. – Я пробил тебе две дырки, но сделал это с уважением.

Заржали братья Барщевские: сначала Гриша, коротко, как бы из вежливости; до Миши доходило дольше, зато ржал он искренне и неудержимо.

- Тишина! Спящие, просыпаемся! Убрали мобильники! Все, все убрали! Тетради открыли! Начинаем конспектировать! Деркач, Никитин, вас не касается? Что вы там обсуждаете? Может быть, поделитесь с нами, нам тоже интересно?

- Вообще-то… - Макс повернулся к ней.

Но он забыл, что на риторические вопросы незачем отвечать.

- Всё! Итак, сначала дата, справа на полях пишем. Цифрами пишем, цифрами. Затем по центру слово «конспект».

- Буквами?

- Тишина! На следующей строке, с красной строки - «Образ Маргариты как символ жертвенной любви».

Галина Станиславовна перекинула толстую косу с одного плеча на другое и раскрыла перед собой учебник.

- Итак, ребята, впервые читатель узнает о Маргарите со слов Мастера, который рассказывает в психиатрической клинике, вот, именно Ивану Бездомному о своей удивительной возлюбленной. Итак, Маргарита, именно, ко времени встречи с Мастером уже замужем, да, она, можно сказать, замужем. В принципе, Мастер также был женат на другой женщине, да. И что характерно, имя которой он даже затрудняется вспомнить. Итак… Приготовьтесь правильно оформить цитату. Кавычки. Нет, не сейчас, я скажу, когда. Итак, по словам Мастера, любовь поразила их обоих… Кавычки … «так поражает молния, так поражает финский нож!» С новой строки. Итак, Маргарита, можно сказать, влюбилась. Да, она именно влюбилась не только в Мастера, но и в роман, который он писал. Вы помните, что он писал роман. О чём? ...

- О чём, о чём? О ком? – эхом отозвался Никитин.

- Итак, как вы уже знаете, роман этот был посвящен весьма необычной для того времени теме — именно истории Понтия Пилата. Так, сноска, это можно не писать, это такой, типа губернатора, короче, неважно, не пишите ничего, я сказала не пишите! Сноски не пишем!

- У меня вопрос! – Воробьёва подняла руку, прямую и под 45 градусов, чтоб точно заметили. – А причем тут жертвенная любовь? В чём жертва? Богатый муж, гениальный любовник, всё при ней…

- Опять начинаете? – Галина Станиславовна оторвала взгляд от учебника.

Да, опять. Прервать мучительное и бессмысленное «конспектирование» могла не только Воробьёва. Джем тоже умел переключать литераторшу в режим «human-on», спросив о дачных успехах. Хорошо получалось у Никитина – тот мог загнуть такую философическую загогулину, цитируя всемирно неизвестных мудрецов, что у всех наступало просветление. Но сейчас группу развлекала Таська – она сегодня с утра была в диком загоне, на всех рычала, а тут ещё этот реферат дурацкий. Ну да, она его списала с мобильника, голыми руками, без принтера обошлась. Обязательно было наезжать из-за этого? Теперь Воробьёвой просто требовалось огрызнуться, чтобы отпустило.

- Вот я, нищая студентка, - она поправила на запястьях чёрные браслеты с шипами, - спасибо партии жуликов и воров, трачу на своих котов последние деньги. Это, я понимаю, жертвенная любовь. А Маргарита, она что-то потратила? Что-то отдала?

- Да как ты можешь сравнивать, - вяло возмутилась ГС. – Как ты можешь равнять котов и бессмертную душу? И вообще, в твоём возрасте невозможно понять женщину…

- Я сама женщина, и я всё отлично понимаю! И я понимаю, что она только о себе думает. Ах ты ж божечки мой, пропала любимая игрушка!

- Мастер для неё не игрушка! Он для неё…

- Всё равно! И даже не всё равно, а тем более! У них отношения были? Были! И что? Она хотя бы в ментовку сходила, когда он пропал?

Галина Станиславовна перекинула косу за спину и встала, тяжело опираясь ладонями о стол.

- Ты закончила?

- Нет, я…

- А теперь я скажу. Дети, дети, что вы можете знать о любви! Смотрите свои тики-токи, а жизни не видите! Жертву, душу, любовь нельзя измерить деньгами…

- Всё можно измерить деньгами, - сказал Джем. – Особенно любовь.

- Это у вас сейчас так! А в наше время… Всё, хватит болтать! – Галина Станиславовна посмотрела на свои золотые часики. – Быстро пишем дальше!

И продиктовала, уже не разбавляя словами-паразитами текст, согласованный и утвержденный в министерстве бесполезного просвещения:

- Оказавшись на грани безумия, Мастер решил сжечь злополучный роман в печке, и Маргарите, почувствовавшей, что с её возлюбленным неладно, и прибежавшей к нему глубокой ночью, удалось спасти лишь одну полуобгоревшую тетрадь. Всё! Домашнее задание быстро записываем…

- [жалобно, хором] Звонооок!

- Быстро записываем. Эссе, семьдесят пять слов минимум. Название «Рукописи не горят».

***

Завхозы не любят покидать свою уютную каморку. Стоит только высунуть нос в окружающий мир, как на тебя обрушится поток проблем. Заедание дверных замков, исчезновение мела, возмутительное качество туалетной бумаги – это только первые строчки в бесконечном списке.

Так что мудрый завхоз сидит на месте и ждёт, когда проблемы сами к нему придут. Но бывает и наоборот, ой как бывает… Бывает, что надо самому идти туда, где сидит проблема и ждёт его. Такая проблема называется «директор».

Надо сказать, что Андреич не всегда был завхозом. И Андреичем он тоже стал не сразу. Когда-то он был таким же студентом, как Никитин с Деркачом, и точно так же, как они, покуривал тайком – но только за углом, спрятавшись под раскидистой ивой. Иву давно спилили, студент стал реставратором, а потом и мастером производственного обучения, и точно так же, как Лариса Умильная, гонял курильщиков, выслеживал прогульщиков, грозно звонил родителям, а на педсоветах просил проявить снисхождение и последний раз простить этих балбесов…

Так было всегда. Одни балбесы выпускались, вместо них приходили такие же, а бывали и целые династии, и на педсоветах из года в год звучали одни и те же фамилии, от которых педагогический коллектив бросало в дрожь. Но дрожь унималась и забывалась, стоило лишь выдать балбесам диплом, где красовались одни тройки…

Андреич пережил в колледже не одного директора. Попадались толковые, были и другие. Нынешний появился год назад, и при нём начались очередные перемены. Пришёл новый военрук, пара новых мастеров, полностью сменились технички, даже те, что работали чуть ли не с основания. И сейчас, приближаясь к приемной, Виктор Андреевич уже догадывался, в чём причина вызова: в предложении, от которого нельзя отказаться.

Да он и сам понимал, что не сегодня, так завтра придется уходить. Начальство затеяло ликвидацию, всех разгонят. Наверно, кому-то что-то предложат на новом месте (да и где оно будет ещё?), кто-то попадет под сокращение. А кого-то придется выкурить. Кого-то, кто будет мешать ходу процесса. Кого-то, кто не захочет подписывать сомнительные бумажки.

Доводить до скандала Андреич не хотел, а остаться не мог. Так и возникает у работника «собственное желание» …

Не то чтоб он так уж любил свою нынешнюю работу. Не лучше и не хуже других – а ему много чем пришлось позаниматься. В юные годы он, было, возомнил себя реставратором. Его, по крайней мере, не ругали мастера, с кем работал на летних шабашках, восстанавливая северные храмы. Крыл купола лемехом. Да, много чего было… Однажды в сентябре просто шёл мимо колледжа… Или ноги сами сюда привели? Заглянул – да и остался, приняв группу в этот же день…

А теперь, значит, пора прощаться.

- У себя? – спросил он секретаршу, заглянув в приемную. – Говорят, звал меня?

- Звал, звал, - она не оторвалась от компьютера. – Не дозвался.

За её спиной в окне был виден двор. Через распахнутые ворота выехали и свернули на Фонтанку, один за другим, два блестящих под дождем автомобиля - белый Х6 и серая директорская «тесла».

- Когда вернётся, не сказал?

- Ха-ха.

- А куда он?

Секретарша развернулась к загудевшему принтеру.

- Знаешь, Виктор Андреевич, я сплетничать не люблю. И подслушивать тоже. И я тебе ничего не скажу. - Она выровняла распечатку, постучав об стол. - Но у него был какой-то старый друг. Откуда-то сверху. И они уехали на деловой ужин.

Она снова повернулась к монитору.

- Не рановато для ужина?

- Нет, с учетом дороги. Как я поняла, это за городом.

Андреич молча стоял в дверях. Он чувствовал, что это ещё не финал.

- А ты пока с приказом ознакомься. С неподписанным ещё.

- Меня касается?

- Только тебя и касается. О переводе на другую площадку. Вот, на столе.

Секретарша работала здесь давно, то есть всегда. Сначала, правда, была студенткой, и тогда её звали просто Геля, вечно помогала, бегала с бумагами, крутилась с мастерами. Выпустилась одновременно с Андреичем, но никуда не ушла, осталась при канцелярии. И теперь ее звали Гелена Константиновна. Приходила на работу раньше всех, уходила позже всех. Впрочем, никто не видел, когда она уходила.

- В связи с реорганизацией… На должность рабочего дворовой территории? Дворником, значит. Интересно. А где эта площадка?

- От «Ладожской» автобус ходит.

-От «Ладожской». Так это в Яблоновке? Есть там похожая площадка. Но она же инвалидская, или нет?

Гелена поморщилась.

- Какая разница? Ну, реабилитационная, с адаптивными программами.

- И нас, значит, туда. Ну ладно.

- Приказ ещё не подписан, видишь? И он его порвет, если ты акт списания архива положишь ему на стол. В общем, я должна была тебе это сказать, вот и говорю.

- Ладно, ладно.

- Что «ладно»?

- Ладно. Значит, дворником? Ладно.

- Что «ладно» -то, Виктор Андреич? Да подпиши ты этот чертов акт, всё равно они всё выкинут. Ты с какого года здесь, помнишь?

- С девяносто девятого.

- Двадцать лет, а ты…

- Не двадцать. Ты перерыв забыла.

-Ну и что? И сколько всего списали за эти годы! И без проблем. Спишут и архив, с тобой или без тебя.

- Вот именно. Без меня.

- И куда ты подашься?

- Не пропаду.

- Ты-то не пропадешь. А мы без тебя?

- Ладно. Я попозже зайду.

Он зашёл, когда закончились занятия и колледж понемногу затихал. К этому времени он привел в порядок бумаги, что-то сжег над пепельницей, что-то разложил по разным папкам. Тихо порадовался бутылке коньяка, найденной в углу сейфа: чей-то подарок наконец пригодится.

Да, разные бывали начальники. С кем-то можно было и на озера съездить с удочками, и выпить в кабинете под Новый Год. С кем-то чуть было до увольнения не дошло – но того сняли раньше. А с этим даже поговорить не удалось за год работы.

И хорошо, что не пришлось говорить.

Гелена сидела в директорском кресле и складывала пасьянс на компьютере.

Виктор Андреевич увидел её сумку на подоконнике и поставил рядом пакет с коньяком.