Дочь Дальневосточной республики

Самая красивая девочка Верхнеудинска появилась в нашем городке в начале апреля двадцать второго года, когда после уроков я с тремя одноклассниками отправился погулять за реку. Решив исследовать Заудинскую слободу, мы перебежали свайный мост через Уду и углубились в старинное казачье предместье, в которое еще четверть века назад стали селить и отсидевших срок на забайкальской каторге. Мы еще издали привлекли внимание дюжины местных мальчишек – старше нас года на два. Пришлось удирать со всех ног, но путь назад к мосту оказался отрезан. В панике мы перебежали по еще нерастаявшему льду речную протоку на остров Богородский, к зданию лодочной станции.

Но я вырвался вперед и с разбега взобрался на высокий обрыв, густо заросший кустами еще голых акаций. Отчаянно балансируя на краю, мне удалось схватиться за ветку, я подтянулся. Сзади вновь послышались крики заудинских ребят: «Догоним буржуйчика!», и я рывком протащил себя сквозь плотные заросли. Ободрав шинель и обронив фуражку, я оказался на ровной площадке, уходившей вперед на версту, а то и поболе - до основного русла Селенги.

И посреди этого поля я увидел почти чудо! В нескольких саженях над землей парил дирижабль, привязанный тросом к вышке. Вблизи от него чернели маленькие фигурки людей.

Неожиданно справа послышался шорох ветвей. Я оглянулся и увидел девочку, смотрящую прямо на меня.

Как сейчас, помню ее – высокую, лет тринадцати, с распущенными каштановыми волосами, выбивающимися из-под красного берета. Серый плащ нараспашку, длинная синяя юбка дополняли ее чудесный облик.

Со стороны дирижабля послышался мужской голос:

- Люда, за нами приехали!

А следом раздался женский крик:

- Людочка, ты где потерялась?!

И девочка, оторвав от меня взгляд карих глаз, повернулась и пошла к дирижаблю. Там, рядом с черным автомобилем стояли двое: мужчина в суконном френче и фуражке инженера и женщина в желтом пальто и шляпке. Они встретили ее и усадили в черный автомобиль, и тот в клубах пыли помчался по дороге к центру города.

***

Через пару дней я увидел ее на перемене в нашей школе. Оказалось, прекрасная незнакомка была определена в параллельный класс. Весной двадцать второго ей, как и мне, было тринадцать лет.

Будучи робким подростком, я и не помышлял завести разговор с красивой девочкой – лишь осторожно, не привлекая внимания, издали наблюдал за ней на школьных переменах.

Постепенно я узнал, что зовут ее Людмила.

Как я услышал чуть позже, новенькая оказалась дочерью чиновника, присланного в Дальневосточную республику то ли из Москвы, то ли из Петрограда. Это он и стоял рядом с дирижаблем и автомобилем, одетый в френч и фуражку. А дама рядом – мама Люды. Столица ДВР еще осенью двадцатого года переехала из нашего города в Читу, так что ее отец не мог быть министром. Но кем? Ведь его персоне уделили столь важное внимание и прислали автомобиль – один из немногих еще в городе – такие стояли в ряд у здания правительства, пока его не перевели в Читу.

Вскоре подошли летние каникулы, и девочка до сентября уехала обратно на запад России.

Целое лето провел я в томительном ожидании осени. Вечно недовольный отчим, занятый делами своей лавки, порой всё же спрашивал причину моей меланхолии, но я лишь отрицательно мотал головой: после смерти матери от эпидемии испанки в девятнадцатом году, я никому в мире не доверял своих чувств, тем более этому недалекому лавочнику, взявшему в жёны мою мать после гибели отца на фронтах Германской войны…

Так как в нашей квартире в центре города не было женщин, отец нанимал прачку. Эта немолодая (как мне тогда казалось) женщина стирала наше белье.

Как-то, выходя в подъезд, я запнулся о ее таз с простынями – прачка собиралась вынести белье сушиться на чердак (во дворе запрещали сушить – все-таки двухэтажный каменный дом на главной улице городка с присутственными местами на первом этаже).

- Что-то вы, барин, больно задумчивый стали!

- Я не барин. Господа в Тихом океане! – буркнул я модную в те годы фразу и побежал по ступенькам вниз.

Перед началом учебного года, приближаясь к спискам учеников, вывешенным на дверях школы, я в нелепой надежде ожидал, что Люду переведут в мой класс... но нет.

Зато она вернулась с каникул еще более похорошевшая и заметно повзрослевшая: если бы впервые мне довелось увидеть ее сейчас, в сентябре, я бы принял ее за девушку.

И весь сентябрь прошел для меня в прежнем смущенном волнении: даже проходя мимо нее по школьному коридору, я не сразу поворачивал голову, чтобы рассмотреть божественно прекрасное лицо Люды, стесняясь одноклассников – ее и своих. Я старался ничем не выдать интереса к ней!

А в это время через наш городок, по великой Транссибирской магистрали, проложенной совсем неподалеку от нашей школы, всё двигались эшелоны с войсками и оружием – прямо на восток. Гул от тяжелогруженых составов за окном стал аккомпанементом каждого урока, и даже темными осенними ночами по округе разносился беспокойный перестук вагонных колес.

Осень еще только наступала, кусты во дворе нашего дома еще зеленели, но я чувствовал, что она несет важные изменения в жизни. Свободное время, как и прежде, я проводил в полутемной зале нашей квартиры, рядом с зачехлёнными креслами и диваном. Я стоял у двух дубовых шкафов, в который раз пробегая взглядом по корешкам книг. На них виднелись прочитанные мной еще лет в десять Майн Рид, Фенимор Купер, Луи Буссенар, Райдер Хаггард.

В отличие от школьных учебников, книги домашней библиотеки были испещрены ятями и твердыми знаками. Старая орфография еще правила бал в частных собраниях. Да в годы гражданской войны было и не до обширного книгоиздания.

От отца, сгинувшего на фронтах Германской, осталась неплохая домашняя библиотека. Его бывший коллега, конторщик, приобрёл лавку в Гостиных рядах – напротив нашего дома, и вскоре стал моим отчимом – моложе отца, в чесучовом пиджаке кремового цвета и фуражке приказчика, и чтением особо не интересовался.

А мой покойный отец собирал книги еще с конца девятнадцатого века. Так я грезил странствиями в дальних странах из прочитанных романов. Хотя и сознавал, что многие наши соотечественники уже в тех странах и оказались, став эмигрантами. В первом подъезде сразу после революции опустели квартиры купца второй гильдии Пахолкова и их соседа с лестничной клетки Ловцова, чиновника городской управы. С сыном Ловцовых я играл в детстве...

Правда, у нас, в Дальневосточной республике, время отчасти задержалось: по центральным улицам Верхнеудинска прогуливались уцелевшие господа и дамы в буржуазных пальто и шляпах. А представители буржуазии – цензового элемента как их называли, – избирались в парламент ДВР, в Читу – туда отрядили заседать нашего соседа, владельца складов на Верхней Березовке. Но рядом со свободной торговлей – частными лавками как при царе, реяли красные флаги: на комендатуре Народно-революционной армии и на здании Дальбюро РКПб, напоминая, кто настоящий хозяин в нашем марионеточном государстве.

Смешение эпох доходило даже до детей – в школе нам твердили, что все равны и нет у нас господ, а в жизни баре еще не успевшие убежать в Маньчжурию, владели магазинами и трактирами. Да и в самой Советской России, начался НЭП, и там появились нэпманы. Отчим, ездивший по торговым делам в Иркутск, рассказывал, как там словно грибы после дождя выросли новые лавки и рестораны…

Когда наступил октябрь, однажды по окончании уроков я осторожно побрел следом за Людой. Издали, из-за углов зданий, наблюдая за девочкой, я подошел к острову Богородский…

Поднявшись на вершину обрыва, я увидел, что Люда стояла у кустов, словно поджидая меня.

Вижу как сейчас, в хрустальном воздухе октября, под мягким светом осеннего солнца, чудесную девушку в красном берете и бежевом плаще, собирающую ягоды брусники с кустов, на которых уже облетела листва... так мы и познакомились.

Люда рассказала, что в Верхнеудинске ее отец организовывает филиал Военно-технического общества РСФСР, призванного содействовать развитию авиации в отдаленных губерниях России.

- Неужели ДВР собираются включить в состав Советской России?

- Это секретное летное поле, - вместо ответа она обвела рукой плоскую равнину острова, скрытого от посторонних глаз болотистыми протоками Селенги, крутым обрывом и зарослями непролазных колючих кустов.

И Люда провела меня до ангара, где хранился аэроплан, привезенный в наш город в разобранном виде по железной дороге. Полностью собрать и «поставить на крыло» его планировали уже через месяц, к ноябрю. Со следующей весны на самолете должны были начать обучать молодежь пилотированию. А пока пилот сам накапливал летные часы.

Той осенью я вел свою тайную жизнь, ходил на тренировки пилота. За штурвал меня, конечно, не сажали, но пару раз я взлетал в качестве пассажира на небольшой полет в пределах поймы, ограниченной протокой и местом слияния Уды и Селенги. Большей частью меня учили прыжкам с парашютом – для этих целей подходила вышка, построенная для швартовки дирижаблей.

Так пролетел весь октябрь. Дружба с красивой девочкой, захватывающие занятия авиационным делом, затмили для меня прежние постылые будни сонного городка.

Отчим был не против моих новых увлечений, лишь как-то заметил:

– «Глядишь, вырастет новый Блерио».

Слово резануло ухо, словно всплыл осколок прежней довоенной жизни, которую я почти не помнил – с живым отцом и мамой. Тогда летчик с фамилией Блерио сделал очередной рекорд – впервые на аэроплане одолел пролив Ла-Манш. Я читал о том в пожелтевших дореволюционных газетах, чьи ломкие страницы хранились у нас на чердаке.

Этот чердак наша семья обычно очищала, когда приходили старьевщики. Мы выносили многое из старого хлама: женские корсеты, вицмундиры с рядами медных пуговиц, страусовые перья дам – приметы ушедшей моды. А старьевщики собирали тряпьё в большие мешки, сшитые из разноцветных лоскутов.

Когда я был младше, мама пугала меня: «Не будешь слушаться – сдадим тебя Халату!» Так называли старьевщиков – много их появилось в нашем сибирском городке во время гражданской войны. Они и впрямь носили халаты – стёганые, на вате, а на голове – тюбетейки, так что люди в халатах стали сниться мне в кошмарах. Халаты заходили даже во дворы каменных двухэтажных домов в центре города и на ломаном русском кричали: «Костей, тряпок сдавай! Деньга дам! Мал-мал понимай, бельмесы, ек!

Старьевщики словно прямиком явились сюда из сказок про Аладдина и Ходжу Насреддина. В детстве сказки мне читала на ночь мама, подкрутив фитилёк керосиновой лампы.

Как-то раз, я особенно долго задержался на тренировках. На самом деле после их окончания я еще несколько часов гулял по темным улицам вдвоем с Людочкой. Так что почти в полночь вернулся домой и долго стучался в запертую дверь подъезда. Наконец, в замочной скважине повернулся ключ, со скрипом отворилась дверь, и дворник, зевая, сказал:

- Что-то вы, барин, совсем как взрослый стали. Уж не с барышнею ли гуляете? До революции в нашем подъезде жила семья председателя Русско-Азиатского банка, так его сынок уж и заполночь изволили возвращаться.

А прачка наутро предупредила меня:

- Витя, ты бы остерегался заудинской слободы.

- Да не этого нынче надо бояться, совсем не этого, - мрачно возразил ей отчим, схватил парусиновый портфель и, надвинув фуражку на глаза, пошел в свою лавку.

Так и тянулась моя осень двадцать второго года – сразу в двух увлечениях: лётным делом и девушкой.

И лишь иногда до моего сознания доходили обрывки новостей из газет: «Войска доблестной Армии ДВР взяли штурмом Спасск-Дальний», «Японские интервенты покидают Приморье», «Волочаевский полк продвигается к Владивостоку».

Я еще не знал, что эти лозунги были последними гвоздями в гроб Дальневосточной Республики.

А в конце октября – накануне моего четырнадцатилетия, – во Владивосток вступила Народно-революционная армия ДВР (а по совместительству, Красная армия РСФСР). В честь моего дня рождения отчим дал денег на синематограф, и я с Людой пошел в иллюзион на улице Большой. Но очередная серия «Тайн Нью-Йорка» была предварена кинохроникой: «О взятии последнего оплота белой армии – Приморья».

Этот триумф означал конец ДВР и, следовательно, моей любви... как это связано? Весьма драматично.

Однажды утром в ноябре Люда не пришла в школу.

Когда в недобром предчувствии я прибежал после уроков к ее подъезду, еще издали заметил черный автомобиль и открытые настежь окна ее квартиры на втором этаже - хотя ноябрьское утро покрыло инеем ветви тополей, а студёный воздух предзимья, казалось, обжигал мои легкие, раздираемые дыханием от бега. Я вихрем поднялся на ее этаж и увидел чекистов в кожаных куртках.

Сразу развернувшись, я побежал вниз по лестнице, затем за угол дома, где чуть не столкнулся с Людой, несшей бидон с молоком. Схватил ее за плечи…

Узнав, что домой ей лучше не возвращаться, Люда выкрикнула:

- Сегодня испытания аэроплана, он уже заведен! Летчик - друг отца, нас не предаст, бежим в Маньчжурию! Точнее, улетаем…

И мы помчались на остров Богородский.

Я был готов оставить все: хмурого отчима, ненавистную школу, шпану из заудинской слободы… ведь главное: моя Люда летела со мной, в свободный Харбин!

И вот летчик раскручивает пропеллер нашей этажерки. Я забираюсь на место пассажира, а Люда устраивается у меня на коленях. Летчик, надев защитные очки, успокаивает нас:

- Вы еще почти дети, весите мало - как один взрослый тяжеловес.

Аэроплан разгоняется, отрывается от земли… Над островом мы делаем прощальный вираж, как снизу слышится выстрел… затем второй. Нагнувшись вниз, я увидел черные фигурки людей, стреляющих в нас из маузеров. Одна пуля попала в бензобак.

Обороты пропеллера стали падать.

-Вот дают! – летчик оглянулся на нас с Людой. - Какая экспрессия! Недаром остряки расшифровывают ДВР как Довольно Веселую республику.

Лицо летчика, закрытое летным шлемом с очками и в самом деле не выражало ничего кроме веселья, словно он собрался на пикник.

Люда вскричала:

- Господин Стрелковский, как у вас хватает духу острить даже в такую страшную минуту?

- Бояться уже нечего! Я прошел фронт в Галиции, летал над позициями австрийцев, а потом революция и меня завербовали красные. Не доверяют как бывшему офицеру и сослали, как и твоего отца, Люда, подальше, в ДВР. А я давно подозревал, что свобода ненадолго.

Самолет тряхнуло, и он понесся вниз. Люда надела на меня парашют:

- Мы далеко уже не улетим. Прыгай. Тебе ничего не сделают… да они и не видели, что ты тоже сидишь в аэроплане…

- Господин Стрелковский! Вас же расстреляют! - закричал я.

- Господин гимназист, я мог погибнуть еще в двадцатом, когда летал над Бухарой и бомбил басмачей.

- Я не гимназист!..

- Нашел время спорить! Прыгай, - сказала Люда.

***

Я приземлился на Левом берегу, а самолет спланировал юго-восточнее, в районе села Тарбагатай. По слухам, оба воздушных беглеца остались живы: крестьяне видели, как на окраине села милиционеры задержали мужчину в летной форме и девушку в «буржуйском пальто»… но о дальнейшей судьбе беглецов никто не мог сказать ничего определенного.

Лишь спустя тридцать пять лет, на волне хрущевской оттепели, мне стало известно о причинах быстрого исчезновения семьи моей Людочки, когда наряду с реабилитацией жертв тридцать седьмого года, всплыли отдельные неприглядные факты из эпохи Гражданской войны. Оказалось, после изгнания интервентов и семеновцев из Забайкалья, Ленин приказал построить буржуазно-демократическое государство на Дальнем Востоке, мотивируя это необходимостью буферного государства для предотвращения войны между РСФСР и Японией. Так, возникла Дальневосточная республика, в первой столице которой я, волею судеб, жил. Вскоре после взятия Владивостока, уже в ноябре, ДВР вошла в состав РСФСР. Чтобы спрятать концы в воду и прекратить эксперимент по заигрыванию большевиков с буржуазией, из Москвы последовал секретный приказ: уничтожить цензовый элемент, входивший в правительство ДВР - то есть собственников, буржуазию.

Ликвидация прошла стремительно и без лишнего шума. Некоммунисты из органов власти ДВР были арестованы и в тот же день без суда расстреляны. Что стало с членами их семей, одному Богу известно...

Уже в девяностые годы мне довелось узнать, что в Иркутске детей дворянской и новой красной элиты, репрессированной в тридцать седьмом, отправляли в детдом. Может, подобная практика была и ранее – в двадцать втором?

Так что я уверен: Люда осталась жива. Блудная дочь Дальневосточной республики пережила крах эксперимента Ленина по созданию государства с признаками буржуазной демократии. А лично мне спустя почти семьдесят лет выпала редкая для моих ровесников доля стать свидетелем краха уже всего эксперимента большевиков.