Не время шутить
Волна ударила по ушам, опрокинула навзничь. Воздух выбило из груди.
Стоны отовсюду едва прорывались сквозь звон в ушах.
- Эй!
Нет ответа.
Впрочем, я и себя-то не услышал. Но хотя бы видел картину вокруг.
Минуту назад офис нашей арт-студии выглядел спокойной гаванью. А потом прилетела ракета и разворотила её. Столы и стулья раздробило, офисная мелочь раскрошилась под телами. Мигающая лампа дневного света оторвалась одним концом от потолка, медленно раскачиваясь над головой. Мне стало тесно в пиджаке, я закашлялся и скинул его.
Колено оцарапало треснувшее зеркало со стола коллеги. Сама она лежала рядом, с крупным осколком в глазнице.
- Чёрт!..
Зеркало полетело прочь и разбилось о стену. Плевать.
Мы узнали об атаке всего за минуту до попадания по нам. Оглушительная волна свиста от ракеты застала нас врасплох. А могли ли мы вообще убежать?
С коленей подняться сразу не получилось. Рёбра сдавливали лёгкие. Наверное, сломал. Ну, хотя бы жив остался.
- Эй... - уже безо всякой надежды сказал я в пустоту.
На плечо упала плитка и опрокинула меня снова. Кто-то подхватил, не дал упасть в дыру в полу. Пятнадцать этажей вниз...
- ...!
- Что?
- ...
- Что?! Я не слышу!
Пыль ещё не улеглась окончательно, так что я не сразу узнал своего спасителя.
Синяя спецовка. Низкий рост. Совершенно лысая голова. Тяжелые старческие брови. Сморщенное в вечной улыбке лицо.
- Лозель! Ты слышишь?
Он кивнул в ответ и крикнул:
- Нет!
- Не время шутить!
К счастью, слух постепенно начал возвращаться. То, что казалось мне стонами коллег, на самом деле было скрежетом перекрытий. Настоящий стон смертельно раненного здания. И мы находились на самом его верху.
- Господи...
Я встал на колени возле провала, держась за уцелевшую часть стены. Ветер норовил выкинуть меня из здания. Наш старый уборщик Лозель и правда меня спас. Дыра от пробития была огромной. Если бы я свалился в неё, мой шанс на спасение должен был кончиться через три этажа. В глаза мне бросился вид пяти или шести растерзанных самой ракетой тел, части которых лежали вперемешку внизу. Меня замутило.
- Там ближе всего было! К взрыву! Повезло, что не внутри!
- Да... и что делать?
Лозель огляделся, посмотрел на неподвижные тела вокруг, потом на дыру в потолке.
- Они мертвы. Я проверил. - Он выглядел сосредоточенным, и констатация факта меня, как ни странно, успокоила, - Надо уходить.
- Маэстро, вы великолепны.
Мне показалось, что я увидел лицо отца. Какое счастье, что это невозможно. Но звук его голоса казался слишком чётким:
- Хватит шутить, парень.
Лозель пристально посмотрел на меня и молча подал руку. Мне стало неуютно.
- Да, извини. Нервы.
- Ничего. Ты воевал?
- Есть пара ранений, а что?
- Я знаю это спокойствие. Да и шрам у тебя... - сказал он и пальцем провёл по своей щеке длинную линию, повторяя изгиб, - Короче, спускаться будет сложно. Электричество пока работает, но ещё одно попадание...
- Наверное, не только в нас стреляли...
Город пылал. Через новое "окно" здания было видно много поражённых огнём кварталов, по большей части жилых. По всей видимости, заводы пока никто не тронул.
- Вот суки, а...
Лозель с неуместной улыбкой отвернулся от панорамы горящего города.
- Может быть, внизу есть ещё много живых. Артел, надо идти.
- Артел, Артел, 46 лет уже как Артел. Почему ты улыбаешься?
Мы уже спускались на следующий этаж. Холл и лестница ниже оказались разрушены, и вокруг лежали только мёртвые. Шанс был, если лестница с другой стороны не обрушилась. На большее я не надеялся.
- Не понимаю, почему только мы выжили?
- Может быть, так было нужно. А вообще, про твой вопрос хотел сказать, - Лозель говорил и старался не смотреть на меня, пока мы пробирались через рухнувшие стены, - Я был военным. Вся рота полегла, а моё лицо частично парализовало. Уместно ли выглядеть клоуном, когда головы прячутся от пуль?
- Да, вряд ли. Ну, у тебя есть идеи? Если с лестницей не повезёт.
- Лифт.
Рёбра сильнее сжали лёгкие. Я представил себе эту маленькую серую коробку на нескольких тросах. Вот двери закрываются, и стены начинают сдвигаться, пол уходит из-под ног...
- Я не... пожалуй, откажусь. Мне будет тесновато. И кто его знает, когда отрубится свет?
- Ты, конечно, довольно большой, но на лестнице тоже небезопасно.
- Не время шутить. Совершенно не время для этого.
- Да, я знаю...
Лозель постарался как можно незаметнее ударить по стене, но звук был достаточно гулким.
- Так, слушай, лифт сейчас - пока что самый лучший вариант. Мы не знаем, сколько ракет влетело к нам и как долго будет стоять дом. Я не хочу умирать, ты, я думаю, тоже.
Он говорил всё это с той же раздражающей улыбкой. Я видел её во все дни, когда он раньше убирал мусор с пола. Она мелькала всякий раз, когда он чистил стены или снег на улице. А теперь она противоречила всей разрухе и крови, что встречались нам на пути.
Будто он единственный сейчас не испытывал страх.
Но мутило меня больше всего от мысли об использовании лифта.
- Ты прав, ты прав. Просто я не могу. Не могу я в лифт. Давит.
- Клаустрофобия?
Я кивнул.
- Тогда...
Женский крик заставил нас вздрогнуть. Лозель быстро захромал в конец коридора и с трёх ударов выбил дверь в офис. Оттуда повалил дым. Я поспешил туда. Вместе мы ворвались внутрь. Ничего не видя, фактически ощупью я поймал чью-то липкую ладонь. Открытого пламени не было видно.
- За мной!..
Кашель разодрал горло.
Уборщик вытащил уже двоих, немолодую женщину и ребёнка, когда я увидел, что веду за собой девочку с окровавленными руками. У неё не было пальцев. Спасённые Лозелем тоже были в плачевном состоянии и непрестанно кашляли, не в силах даже подняться с пола.
А я уже не мог смотреть на его улыбку.
Когда потолок в офисе рухнул и пламя всё-таки лизнуло мне плечо, в коридоре было девять человек, спасённых нами: две женщины и дети.
- Что за место? Откуда тут дети? - спросил я женщин.
- Это музыкальный частный кружок, - сказала одна из женщин с сильно обожжёнными руками, постоянно морщившаяся от боли, - Спасибо вам огромное за помощь!
- А сколько вас было всего?
Вопрос Лозеля вызвал слёзы у женщины. Наверное, всему виной была его ненамеренная улыбка. Он больше походил на робота с единственной маской на все случаи жизни, чем человека с чувствами.
- Семнадцать. Семнадцать детей, - ответила другая, моложе и с надменным выражением лица.
Она словно намеренно не замечала девочку, оставшуюся без пальцев, и занималась детьми с меньшими ранами. Слёзы проложили свои следы на лице девочки, но явно не в душе женщины.
Мои кулаки непроизвольно сжались. Я ушёл в другой конец коридора и закурил. Мятые сигареты сыпались в дрожащих пальцах в труху.
- Можно? Я свои в куртке оставил.
Лозель присоединился ко мне. А я не мог отвести взгляд от этой противной улыбки. Даже понимая, что он сам не виноват, я хотел ударить его и стереть эту хрень с его лица.
- Чёрт-те что. Куда мы пешком пойдём сейчас? Надо уходить, а теперь ещё и дети...
Я не выдержал, отвернулся от улыбки Лозеля.
- Люди погибли. Дети... почему погибли дети? Да потому что «опасное небо» не важнее того, что родители могут отдохнуть!
На моё возмущение он ничего не отвечал. Сначала мне хотелось избить его за улыбку, но в глазах его светились такой ужас и боль, а руки дрожали, что я только отвернулся снова.
- Господи, да кому есть дело до нас?
Он прошептал эти слова и вытер лицо самым чистым платком, что я когда-либо видел, потом затянулся ещё раз и выкинул окурок в разбитое окно. После этого пристально вгляделся в детей на другом конце коридора. Женщины успокаивали их и оказывали первую помощь, хотя сами тряслись от страха и удушливого кашля.
- Артел, у тебя есть семья?
- Нет. Трудная юность. Не могу я быть отцом.
В воздухе проплыло:
- Хватит шутить, парень.
Мои зубы непроизвольно скрипнули.
Лозель, казалось, ничего не заметил.
- А у меня есть внуки. Они там, за городом, их не достанут бомбы. И больше никого нет.
- Война?
Он кивнул и хотел уйти, но остановился после первого шага.
- На лифте мы сможем спустить детей. Ты не поедешь?
Я покачал головой. Он медленно кивнул.
- Ладно. Ты по лестнице? Если решишься потом... Вряд ли лифт выдержит ещё одну поездку.
- Выдержал бы хоть эту.
- Точно.
Когда мы вернулись, нас встретила настоящая драма. Женщина с надменным лицом стояла отдельно от всех, демонстративно не смотря на травмированную девочку, которая протягивала к ней руки с проступавшими через бинты кровавыми пятнами.
- Мама! Мама, помоги!
- Прекрати сейчас же, Виля. Сама виновата, нечего было играть дальше на фоно.
- Мамочка! - девочка говорила тихо, сквозь слёзы. Вытирать их она даже не пыталась. - Мне больно, мамочка!
Лозель не встревал. Я тоже не знал, что делать. Но вмешался.
- Женщина, почему вы не помогаете ребёнку?
- Потому что она - бездарность! Так ей и надо!
Она раздражённо повела плечами и ушла подальше от всех. Виля совсем поникла.
Тяжёлая рука легла мне на плечо.
- Знаешь, брат, сейчас на её жизнь ни у кого нет времени. Вряд ли она выживет.
- Да...
Мы разделились. Со мной осталась нерадивая мамаша и четверо детей, включая и её дочь. Можно было отправить всех, но они, как и я, не хотели оказаться в замкнутом пространстве лифта. Я ни с кем из них не разговаривал. Не особо верилось, что все мы доберёмся до низа живыми. И обнадёживать я никого не хотел.
Просто мы рванули их спасать. По-другому не могли. А может, надо было просто не лезть.
Лестничный марш был просторным. Тут мне дышалось легко, в отличие от лифта, которым я в этом здании даже никогда не пользовался. Поэтому ноги у меня работали неплохо для моего возраста.
Дети жались к женщине, хотя сама она выглядела жалкой и испуганной, наверное, даже больше, чем они. От Вили она держалась подальше.
- Прекрасно...
Мы не могли пройти слишком далеко. Этажом ниже лестница обвалилась, хотя и не настолько, чтобы провал нельзя было перепрыгнуть. Пара детишек могла бы... но нет. Отвалившаяся стена выводила к остову вывески на внешней стороне. Даже разглядывать снаружи было нечего.
- Идём на другую сторону здания!
По пути в давящем на меня коридоре я думал только о двух вещах: Лозеле и отце. Он неотступно следовал за мной в виде этой странной женщины и грузно твердил прямиком из детства:
- Хватить шутить, парень.
Вот это его «хватит шутить» раздражало всё больше. Я уже стал старше его, уже обломал все зубы об эту жизнь, а «хватит шутить» всё ещё идёт за мной. А тут ещё Лозель, как нарочно выживший и улыбающийся!
- Почему мне не нравится эта улыбка?
Краем глаза я заметил удивлённый взгляд женщины и прорычал ей не лезть.
Я вёл детей по лестнице и заметил оставленную плестись в конце Вилю. Её мать шла за мной, скрестив руки на груди. Никто ничего не говорил. Наверное, привыкли уже к такой жизни. Меня это бесило даже больше, чем вид улыбки Лозеля. К счастью, его тут не было.
- Да что ж такое...
Моё ворчание спускалось по ступенькам, прерываясь изредка на открытых окнах. Вид был не ахти. Мы их не слышали, но ракеты продолжали прилетать на жилые здания. То и дело вспыхивало новое зарево взрыва, иногда даже слишком близко к нам.
- Послушайте, мужчина! - сказала женщина, обогнала меня и встала перед нами, остановив движение, - Мы устали!
Дети молчали. Только Виля тихо мычала, рассматривая свои руки.
- И что?
- И ничего! Почему вы решили, что можете за нас решать, как нам спасаться?
От напряжения шея у меня вздулась. Руки уже потянулись отодвинуть с дороги эту назойливую блоху, но тут между нами вклинилась Виля.
- Хватит, пожалуйста!
- Виля, уйди!
Взгляд матери был полон презрения. И изливалось оно на дочь.
- А я за вас и не отвечаю, мамаша. Хотите сдохнуть по-своему? Валяйте. Нахер вы со мной тогда пошли? Ехали бы на лифте. Или вон, тут быстрее.
Я показал на разбитое взрывом окно.
- Ещё одна ракета - и там уже не важно будет, руку у кого или пальцы оторвало, - я покосился на Вилю и сказал ей, - Прости, малыш.
Девочка со слезами на глазах кивнула и, спрятав руки подмышки, ушла к остальным детям. Мать невидяще проводила её взглядом.
- Слушайте, пока мы ещё не сдохли, вы могли бы поговорить с девочкой? Ей сейчас нужна мать, а не мачеха.
- Я не... - мамаша сказала это и отвернулась, - Я не могу. Не сейчас. А вообще - нам всем сейчас нужна мама.
Она ушла в арьергард. Я сказал про себя:
- Вот и хорошо. Не хватало мне ещё с женщинами драться. На небесах, поди, зачтётся.
Обозначений никаких не было, так что я мог лишь предположить, что мы находились где-то на 9 этаже, когда громкие крики в коридоре - гневные, возмущённые и полные страха - сначала появились, а потом стали намного тише. Через минуту здание наполнилось гудением, а потом - единым криком ужаса, быстро спустившимся вниз и исчезнувшим после единственного громкого удара далеко внизу.
Мы все замерли, прислушиваясь.
- Что это? Лифт?
Лицо женщины затряслось в удушливом кашле. Но кашель этот был уже не от дыма. Она боролась с паникой.
А потом этажом ниже закричал Лозель.
- Нет! Нееет!
Я бросился к нему, позабыв обо всём. Дети поспешили за мной, их ноги неуместно задорно отбивали весёлый нестройный ритм по ступенькам. Лица их могли сейчас выражать, наверное, только страх потерять единственного взрослого, более-менее нормального. Вряд ли они именно так и думали. Это был инстинкт. Да и, честно говоря, я и сам не хотел бы остаться в обществе только одной женщины, наплевавшей к тому же на своего ребёнка.
Напротив лифта с открытыми дверьми, ведущими прямо в шахту, у стены сидел Лозель. Слёзы текли из широко открытых глаз. Он раскачивался и что-то бормотал.
- Лозель! Эй, где дети?
Он завыл.
- Эти!.. Я... они!
Женщина посмотрела в шахту и отшатнулась, прижалась к стене рядом.
- Да... они там.
Он вздрогнул, когда я встряхнул его за плечи, и перевёл совершенно ошалелый взгляд на меня.
- Что было? Лозель!
- Я Лозель, да... - машинально сказал он, зачем-то вытирая ладонь, - Подожди, я пока путаюсь.
- Ничего. Отдышись.
Дети не подходили к нам, оставаясь на почтительном расстоянии возле выхода на лестницу. Виля единственная подошла к нам, заслужив лишь очередную презрительную мину на лице матери.
- Так, что произошло?
Лозель медленно выдохнул и отвёл руки от горла. Кажется, приступ прошёл.
- Мы услышали крики. Много. Люди попали в ловушку на этаже, не могли... сами. Я сказал воспитательнице держать дверь открытой, пошёл открывать офис. А эти... - он говорил и не мог остановить слёзы, - Выскочили, меня оттолкнули и в лифт. А там же перегруз с ними, вот лифт и... не выдержал. Я только к ним, а там... уже. Оборвался. И всё...
- Хороши спасатели! С вами сдохнешь быстрее, чем...
- Мама!
Виля бросилась к матери, пытаясь то ли остановить её слова, то ли просто обнять, воспользовавшись моментом, пока та отвлеклась от неё.
К несчастью, она успела среагировать. И оттолкнула дочь.
- Лучше бы тебя не было, бесполезная.
Виля пошатнулась, по инерции продолжив бежать. Никто не успел поймать девочку, и она исчезла в шахте лифта.
- Мамочка!..
Её крик длился всего несколько секунд и закончился тихим звуком удара где-то внизу.
Только когда крик внезапно оборвался, женщина вздрогнула, встала перед тёмным провалом и невидяще посмотрела в него.
- Виля?
Её руки повисли. Женщина будто перестала дышать. Потом медленно выпрямилась, постояла несколько секунд в полной тишине, с искажённым болью лицом повернулась к нам и шагнула в лифт. Она исчезла вслед за дочерью.
Дети закричали, а я осел рядом с Лозелем, не в силах поднять взгляд на чёрную дверь в смерть. Не знаю, услышал ли кто-то из нас момент, когда женщина обняла свою дочь последний раз в жизни. А может, даже первый.
Надо мной встала фигура отца.
- Хватит шутить, парень.
Хватит шутить.
Я услышал нервный хохоток. Кому пришло в голову смеяться сейчас?
Я не мог отвести взгляда от шахты лифта. Я не мог посмотреть вокруг. Убедиться в том, что с детьми всё в порядке.
Никто не в порядке. Мир сошёл с ума, если разучился смеяться. Но чей-то нервный хохот прокатывался по коридору и почему-то сотрясал всё моё тело.
Хватит смеяться!
Виля, должно быть, видела в окошке света маму, пока её окутывала тьма.
И теперь я видел отца, закрывавшего передо мной дверь в крохотный тёмный чулан. Давящий отовсюду одиночеством чулан.
- Стой, Артел, прекрати!
Я очнулся, стоя на коленях перед провалом в никуда. Лозель с трудом удерживал меня от падения. Темнота подкралась, обняла меня, сдавила грудь, вонзилась в голову. Я замычал.
Лозель вытянул меня и усадил обратно. Я кожей чувствовал взгляды детей, испуганно жавшихся друг к другу где-то на границе восприятия. Мир вокруг пульсировал с ожесточением сердца плохого бегуна.
- Тише, дети, всё хорошо.
Мне казалось, что это сказал я. Но это был Лозель со своей дурацкой улыбкой.
Он слегка хлопал меня по щекам, пытаясь привести в чувство. А я лишь пытался снова задышать.
- Опять клаустрофобия?
Я не видел его. Я видел отца. Как же мы теперь похожи!
Я тебя ненавижу.
- Хватит шутить, парень.
Как же я себя ненавижу.
- Артел! Артел, я кое-что придумал.
Темнота снова облекла меня, но теперь она была спасением.
- Что ты?..
Пальцы нащупали ткань.
- Повязка? Лозель?
- Да-да, повязка. Я ничего больше не придумал. У тебя же не никтофобия? Только тесные помещения, да?
Я поднялся с пола. Мир чуточку шатался, но держаться за стены я мог.
- Да, темнота... она, знаешь, разная, - я говорил это сквозь виноватую улыбку, - Но я ничего теперь не могу.
- Это ничего, ничего... Давай, я буду всех вести. А ты...
- Давай я буду говорить? Мне нужно.
- Хорошо...
Голос Лозеля не был достаточно уверен, но я радовался хотя бы тому, что ничего не вижу. Никаких тесных коридоров, никаких лестниц и лифтов. И всё же мне было страшно.
- Хватит шутить, парень.
Я сжал кулак и мысленно отмёл надоедливый образ. Нет уж, теперь я буду шутить. Шутить, как никогда не шутил.
И я представил себе арену цирка. Такого, как в фильмах. Такого, где я никогда не бывал. Где слоны топчут песок, где весёлые клоуны и акробаты выделывают свои кульбиты со смешными звуками, где радость озаряет лица детей.
Дети.
Множество радостных маленьких лиц смеются в маленьком мире-балагане, где нет никакой войны. Нет ракет. Нет смерти. Нет презрения и пренебрежения к жизни ближнего. Нет мрака, и теснота не вызывает опутывающего ужаса. Где стены - это ткань, и, когда они упадут, никто от этого не погибнет.
И я, наконец, смог вздохнуть свободно.
- Идём, мой великий жонглёр!
Думаю, он улыбнулся по-настоящему.
Теперь мы шли одной командой. Дружная ватага маршировала по арене, но чего-то не хватало. Ах да, моих шуток!
Лозель казался смешным в костюме акробата. Он вёл нас вперёд, непрестанно жонглируя десятком шариков, но никого это не веселило. Я никого не видел из-за повязки, но чувствовал дыхание троих выживших детей. У меня осталось только воображение.
- Представьте, друзья, какой сегодня чудесный день!
Тихий вскрик ребенка, испуганного моим голосом, заставил меня прикусить язык.
- О, прошу прощения за эту внезапную приветственную речь, дети! В нашем цирке всегда так шумно, что я решил быть таким же шумным и с вами, ха-ха-ха!
Что-то с грохотом упало рядом с нами. От вибрации пола я чуть было не упал. Дети не закричали, но их всхлипы заставили кровь прилить к щекам. Разгорячённый, я снова воззвал к ним:
- Ну что же вы? Неужели испугались нашего слона Бинги? Он неуклюжий только с виду, но может даже прыгать на одной ноге! Вы знаете, кстати, что слоны вообще не способны прыгать?
Дети замолкли, а акробат снова пошёл вперёд, уронив по пути один из своих шаров.
- Сэры, пэры, позвольте рассказать вам пару анекдотов! Пока наш прекрасный акробат несёт знамя победы в виде этих шариков, я вам поведаю историю о двух червяках. Однажды пошёл ливень, почва стала кислой-прекислой, и один червяк сказал другому: "Пошли на улицу, тут что-то совсем всё кисло".
Ответа на шутку не последовало. Ничего, это лишь затравка! Тем временем, наш жонглёр Лозель уронил ещё один шар.
- Жила-была Лысая Башка. Пошла она однажды гулять и увидела Густую Шевелюру. "Срам-то какой!" - сказала Башка, - "У вас такие длинные волосы, а вы ещё и не убираете после них! Носите сеточку, а то мне на голову ещё прилепятся, паразиты. Фи!".
Всхлипы умолкли. Дети совсем притихли и даже перестали спотыкаться. Моему торжеству не было предела!
- Хочу вас предупредить - дальше пойдёт чёрный юмор! Берегите глаза и ушки, а лучше спрячьте под подушку! В лесной глуши не бывает проспектов, но в городе всегда есть лесам место. "Каким?" - спросите вы. Я скажу "строительным"! Ха-ха-ха!
Тишина была ответом. В моём воображении Лозель уронил ещё два шара. Наверное, от восторга.
Он продолжил путь, и его широкая спина заслонила ставший сужаться коридор. Дыхание сзади заставило меня задрожать. Стены снова задвигались вокруг, темнота обступала меня всё быстрее. И я поспешил вслед ушедшей далеко вперёд фигуре старого акробата. Дети сзади меня нестройным топотом ножек возвестили о желании услышать ещё больше моих шуток. И, хоть я и устал, хоть и всё моё тело трепетало от страха, хоть я шёл абсолютно вслепую - мне пришлось растянуть губы в ослепительной улыбке.
- Неужели вы решили, что нас остановит от веселья скучный жонглёр? Нет, сэры, даже слоник Бинги засмеётся в хобот от моих последних шуток! Вы слышите его смех?
Стены вокруг стонали, над головами далеко вверху грохали плиты рушащегося здания, сзади замерли редкие голоса и тяжёлое дыхание.
- Браво нашим искусным поварам из соседнего государства! Сегодня нам подают столько жареного мяса, что глаза на лоб лезут! Попросим в следующий раз прислать нам не ракет, а овощей. Но, может быть, нам повезёт, и мы встретим хотя бы одного аутиста. Тогда у нас будет целый один овощ!
- Что ты несёшь, Артел?
Я представил, что Лозель повернулся ко мне. Его улыбка сверкала ещё ярче, а оставшиеся пять шариков - один он успел уронить, поворачиваясь - мелькали с такой быстротой, что мне захотелось отвернуться.
- Господи, что ты несёшь? Ты же пугаешь их! Лучше молчи, пока не сделал ещё хуже!
Изредка сквозь повязку пробивался тусклый безжизненный свет, но я не хотел её снимать. Я не хотел терять последнюю каплю воображения. Я смеялся от глупости, которую никогда не мог себе позволить в жизни. Я хотел быть...
- Я хочу быть островком света для вас. Мне тоже страшно. Мне тоже хочется жить. Мне хочется остаться человеком в этом празднике смерти. Потому я буду смеяться, буду шутить, хотя и не могу. Я хочу побыть кем-то другим, пока у меня есть для этого время. Дайте мне эту возможность. Хотя бы раз в жизни.
Дети не могли меня понять. Я обращался к тому единственному, кто мог.
Он продолжал молча жонглировать. Но шариков снова было пять.
- Итак...
Я не успел закончить. Ещё раз мы услышали страшный свист. Дети закричали.
Стены обрушились, и что-то ударило в висок. Боль вырвала крик. Но в этот раз меня не оглушило, только откинуло в сторону, ударило о стену. Заныла челюсть, вкус крови во рту заставил сплюнуть, ладонь скользнула по этому плевку, я потерял равновесие и ударился носом об пол.
И начал смеяться.
Я смеялся до новой боли. Смеялся от старой. Смеялся от головокружения. Смеялся от слабости. Смеялся от бессилия в мёртвом доме мёртвого города мёртвой страны. Я смеялся, не зная, жив ли хоть кто-нибудь рядом.
Я примерил эту роль, не предполагая, что она станет мной. А передо мной стоял жонглёр-акробат с двумя шариками. И больше он не жонглировал.
- Артел! Артел! Ты в порядке?
Испуганный голос Лозеля ничего не изменил. Повязка пропиталась чем-то густым и тёмным, полностью закрыв мне свет. Но я не хотел ничего видеть.
- У меня есть для тебя последняя шутка на этот вечер.
Лозель замер в моём воображении. Он смотрел на пять цветков, растущих перед ним. Земля под ними была красной. Шарики дрожали в его руках.
Я поднялся на дрожащих ногах.
- Так вот, братик, шутка. Встречаются однажды... ты слушаешь? Встречаются однажды два света, Загробный и Догробный. Загробный говорит: «Представляешь, меня сегодня посетило восемь миллиардов людей. Удивительно!». А Догробный отдал ему ключ от своих дверей и ответил: «Держи, мне уже не надо». Правда же, смешно?
Сильные руки повалили меня обратно на пол, схватили за грудки и начали неистово трясти. Голос Лозеля дрожал от бешеного рыка.
- Тварь! Что ты несёшь? Их убило! Всех! Ты да я - и всё! Все мертвы! Сука! Тварь! Не время для шуток! Не время шутить! Что с тобой не так?! «Хочу остаться человеком»? Да кто ты после этого? Что ты такое, урод?!
Я схватил его за руки, и он оторопел.
- А что ты не смеёшься вместе со мной? Смейся со мной! Смейся, пока есть силы! Смейся и пой гимн этому прекрасному миру! Жонглируй своими шариками, акробат! Покажи, что можешь смеяться, а не плакать! Покажи мне, что ты существуешь, что я тебя не придумал!
Мы поднялись на ноги. Ни одного слова я не услышал от него больше. В моём воображении он постарел и резко осунулся. Только улыбка всё ещё таилась в уголках губ.
- Посмейся надо мной! Я - шут! Вся эта жизнь - театр абсурда! Смейся надо мной! Смейся над собой! Смейся со мной! Или ты испугался! Скажи мне, ты испугался смеяться? Кто там умер? Смейся! Это ведь не ты и не я! Мы с тобой живём дальше, мы можем жить, можем смеяться! Так чего ты не смеёшься теперь? Скажи мне, акробат, неужели я не могу тебя рассмешить? Тогда уходи!
Я оттолкнул Лозеля. Его руки взвились в воздух, и оставшиеся шарики полетели на пол. Я представил себе, как он падает на пол, как тело грузно ударяется о пыльные плиты, как он ошалело смотрит на меня.
Но проходит секунда. Две. Три.
Звук удара где-то недалеко внизу. Выдох.
Тишина.
- Лозель?
Дуновение ветра. Тишина.
- Лозель?..
Нет ответа.
- Лозель, слушай, тут ветер. Мы же выбрались, да? Я же могу теперь снять повязку?
Не дождавшись никакого ответа, я потянул повязку с глаз. Запёкшаяся кровь на ней содрала немалую часть волос. Всё ещё яркий солнечный свет ударил по глазам, заставил прикрыться рукой. Но я увидел перед собой огромный провал в коридоре на месте пола. И посмотрел в него.
Тело Лозеля пронзили прутья арматуры. Он был мёртв.
Мы дошли до второго этажа. Мы могли спастись вместе. Оставалось всего несколько шагов.
- Не время шутить, Лозель. Совершенно верно.
Я сел на краю провала, не в силах пошевелиться. Ветер щекотал волосы, неся запах крови и дыма.
Тишина накрыла город.
Лишь тень отца медленно хлопала моей последней шутке.
А с лица Лозеля, наконец, сползла улыбка. Оно было безмятежно. И прекрасно.
1-5 марта 2026 г