Допрос

Действующие лица:

Манин Пётр, лейтенант, 31 год

Григорий Кашин, лейтенант, друг Манина, 26 лет

Семён Самойлов, майор, 43 года

Юрий Гладков, пассажир, 49 лет

Валентина Сахарова, кондуктор, 21 год

Эдгар Весёлый, водитель автобуса, 54 года

Муж

Жена

Михаил Керн, судмедэксперт, 29 лет

Аглая Цапля, помощница судмедэксперта, 29 лет

Полицейский

Обстановка

Сцена состоит из одной комнаты. На левом конце комнаты находится тяжёлая железная дверь с окошком. Внутри комнаты постоянно находится только один человек, следователь Пётр Манин. Обстановка в комнате суровая, эмоционально холодная. Манин сидит за столом с правой стороны, перед ним лежат листы бумаги и пара ручек. В начале действия Манин ожидает в полном одиночестве, поигрывая изредка ручкой и разговаривая сам с собой.

Манин (один): Бесподобный выходной. Три часа – и ради чего? Хоть бы один из этих кретинов мне нормально сказал, что произошло. И так каждый раз: кто-то дохнет... зашибись. Замечательно. Чудесно. Что я этому миру сделал такого, что он меня так ненавидит? Я в этих казематах умру с тоски. Такое чувство, что это я тут подозреваемый и меня будут допрашивать. Десять лет работаю, а всё ещё здесь! Браво, Петя, браво! Вот она, прекрасная жизнь офицера, о чём я так страстно мечтал. Была б жена, убила бы.

За дверью появляется Самойлов.

Самойлов (заглядывает в комнату): Манин, отставить нытье. Найду тебе жену, будешь убиваться, сколько тебе угодно, а пока – работай. Сейчас придёт один «кретин» к тебе.

Манин: Так точно, товарищ майор!

Самойлов: Давай, не кисни, всё заполнишь – отгул дам на пару дней. Всё равно больше работы нет. Жди.

Самойлов уходит.

Манин: Ушёл, не ушёл? Ладно, ещё парочку пассажиров и водилу спросить осталось. Повезло мне, конечно: из двадцати четырнадцать сразу убежало, иначе сидеть мне тут... Ладно, товарищ майор, за отгул можно и... опять не пишет, да что ж ты такое мракобесие! (пытается расписать ручку, но тщетно).

За дверью Кашин ведёт Гладкова, почти бесшумно толкает в комнату и закрывает за собой дверь. Гладков у двери нервно переминается с ноги на ногу, незамеченный Маниным.

Манин (в сердцах кидает ручку на стол): Падаль!

Гладков (в ужасе усаживается на пол): Простите! Виноват!

Манин: А? ты чего?

Гладков: Я? Я – ничего! Я – никто! Ехал себе, никого не трогал!

Манин: А, понятно... Ну, садитесь.

Гладков: Спасибо, я уже.

Манин (начиная закипать): На стул садись! Имя?

Гладков: Ю-ю-юра!

Манин (проверяет бумаги): Гладков? Юрий Гладков Владимирович?

Гладков: В-в-вале... нтинович.

Манин: Чего?

Гладков: Ничего! Совсем ничего! Я не виноват!

Манин: Да успокойтесь вы, Владимирович Юрий. Задам пару вопросов, заполним протокол, показания запишем и всё, птичка свободна.

Гладков: Какая птичка?

Манин: Вы – птичка. Кем работаете?

Гладков: А почему я птичка?

Манин: Так. Не разыгрывайте комедию! Больше задерживаете, дольше просидим, capisce?

Гладков (совсем растерявшись): Каплю?

Манин: Проехали. Скажите для начала, какой у вас уровень IQ.

Гладков: Хайку? Я не пишу стихов.

Манин (в сторону): Нарожает страна дебилов... (Гладкову) Послушайте, будьте серьёзны, рядом с вами человек умер, нам нужно выяснить, как это произошло. Вы всё поняли?

Гладков: А, да-да, юноша этот!

Манин: Юноша? Ну да, молодой парень. Вы знаете, отчего он скончался?

Гладков: Нет!

Манин: Не кричите, гражданин. Пока наши судмедэксперты устанавливают причины его смерти, давайте вспомним, как это было.

Гладков: Давайте!

Манин: Не перебивайте. Итак, когда вы сели в автобус...

Гладков: Я опоздал.

Манин: ...Когда вы сели в автобус, как далеко вы были от погибшего?

Гладков: О! я не знаю.

Манин: Что значит, не знаете? Вы же видели его, так?

Гладков: Ну, вроде бы да... но я не уверен! Я не виноват!

Манин: Может быть, вы и не виноваты в его смерти, но мне уже хочется разбирать чью-нибудь другую смерть. Не доводите до того, чтобы она была вашей.

Гладков (понуро): Хорошо...

Манин: Итак, что вы помните до того, как сели в автобус на 34 место, за два ряда от погибшего?

Гладков: А тут нужна запятая?

Манин: Какая ещё запятая? Говорите нормально, возьмите себя в руки, не перебивайте!

Гладков: Но вы же тоже неспокойны сейчас. Когда вы в последний раз пили чай?

Манин: Я кофе пил... Так, просто отвечайте, иначе вы перейдёте в разряд конкретных подозреваемых за уход от ответа. Я буду считать это намеренным препятствованием ходу следствия.

Гладков: А... простите, пожалуйста. Да, теперь вспоминаю. Парень этот один сидел, мне ещё показалось, что ему нехорошо, но лезть с советами не стал. Мало ли, сейчас молодые люди очень злые, а мне ругаться и огорчаться не хотелось. Вот лет двадцать назад я бы ещё мог наподдать хулигану какому-нибудь, а сейчас... А что вы записываете?

Манин: Ваше чистосердечное.

Гладков (в панике): Не надо, пожалуйста, я же ничего ещё не сказал!

Манин: А если продолжите ничего толкового не говорить, то точно запишу ваше чистосердечное. Давайте серьёзно.

Гладков: Давайте!

Манин: Да не орите вы так, господи!

Гладков: Я не боженька, боженька вокруг нас и в нас, и во мне, и в вас, во всех и сразу!

К двери подходят Самойлов с Кашиным и слушают разговор.

Манин (после долгой паузы): Юра, вы идиот?

Гладков: Нет, я просто против политики в разговорах на кухне.

Манин: Что? А, вы это слово так понимаете...

Гладков: Ага!

Манин: Что «ага»? Говорите уже, что помните, и не юлите.

Гладков: Ю...

Манин: Хватит! Вы!..

Самойлов делает знак Кашину, тот врывается в комнату и хватает Гладкова за плечи, уводит его из комнаты и возвращается.

Кашин и Манин в комнате, Самойлов ненадолго уходит и возвращается с чашкой кофе.

Кашин: Как жисть молодая?

Манин: Не видеть бы рожи твоей счастливой лет пятьсот.

Кашин: Тоже верно. Слушай, тут у нас с майором дилемма случилась одна, хочешь?

Манин: Шёл бы ты со своими дилеммами, своих проблем хватает.

Кашин: Ну, не нагнетай! По тебе дилемма же, так что слушай.

Манин (шёпотом): Он – там, да?

Кашин (смущённо кашляет, пряча глаза): В общем, тут оказалось, что у троих в отделе разом диарея пробила после вчерашних... (щелкает пальцами по горлу). Ночная смена за тобой или за мной, выбирай.

Манин: А в ночную я должен буду проверять тысячу и одну бумажку? Будет с чем в туалет сходить.

Самойлов за дверью пьёт кофе и закашливается. Полицейские делают вид, что ничего не слышат.

Кашин: Я бы тебе посоветовал найти уже себе жену. Моя массаж делает – ух, лепота!

Манин: Не всем удалось в академии найти себе подругу из расчёта тысячи курсантов на пятнадцать курсанток.

Кашин: Спасибо хоть, что на этот раз не шутишь о её успехах в гиревом спорте.

Манин: Да тут уже и шутить не над чем, если она одной рукой может меня поднять над головой, а второй машину удерживать за бампер. Ты лучше скажи, какого хрена вы ко мне лезете так упорно?

Кашин: Беспокоимся о чести и достоинстве нации в лице её лучших представителей. У меня вот плоскостопие, я уже отпадаю. А у тебя плечи так вывернуты замечательно, что выглядит так, будто ты всегда осанку держишь прямую, псина ты сутулая. Как ни погляди – красавэц!

Манин: Спасибо.

Самойлов (в динамик): Отставить. Лейтенант Кашин, приведите Сахарову.

Кашин: Так точно, товарищ Семён... ой, товарищ майор!

Манин: Ты никогда не думал пойти в комедианты? Тебя тут терпят только в качестве шута.

Кашин: Ну простите, господин полицейский следователь по особо важным случайным смертям в автобусах междугородних маршрутов! Я, кажется, стараюсь! Ща, жди кондукторшу эту, только чего от неё ждать – понятия не имею. Выдержки и смелости во всех начинаниях, хомбрэ!

Манин: Аве, Каша! Неси «сахар», ток не просыпай, ей уже 21 год. Таких не берут в…

Кашин выходит.

Манин один.

Манин: От собака, не дослушал даже. Здорово живешь, так уже каждая псина скоро будет меня насчёт жены подначивать! Сдалось оно мне... (смотрит по сторонам задумчиво). А дома она бы ждала меня после смен, по волосам бы гладила... зараза какая. Раззадоривают, а потом сиди, грусти из-за них. Как же всё надоело! Вот звал я Наташку тогда, а она – что? «Дослужишь до полковника, а там я подумаю»! Тьфу! Смысл мне дослуживаться до полковника, если это ни одна родная душа не оценит? Ни поддержки, ни любви, ни радости. Так посмотришь – а нафига вообще что-то делать, к чему-то стремиться? Вот зачем мне быть лучше, если это никому не нужно, как и мне? Тут, поди, как с предметом и наблюдателем: если у чего-то нет того, что его видит, то и этого чего-то в принципе тогда нет. Вроде – бред. А посмотришь на желания и чувства человека – таки да, без наблюдателя они не имеют смысла существовать. Нашли дилемму, тоже мне! Ещё бы про курицу и яйцо спросили: что было раньше – повышение или появление жены? Так и так посмотреть – вначале было желание. А потом не стало. Поздно уже думать об этом, искать, решать что-то. Просто поздно... Да где этот Кашин пропал?

Кашин появляется вместе с Сахаровой за дверью в этот же момент и включает динамик.

Кашин: Сахарова Валентина Георгиевна, пройдите к столу!

Манин (вполголоса): Да едрить тебя...

Входит запыхавшаяся Сахарова и с негодованием подходит к столу, громко стуча каблуками.

Манин: Гражданка Сахарова...

Сахарова (перебивая с постоянным шуршанием в дамской сумочке через плечо): Я вас всех тут сгною! Вы что тут устроили! Почему меня задержали! Какое вам право дали меня тут держать целый час! Я сейчас! Я сейчас!

Кашин беззвучно смеётся за дверью, подсматривая в окошко. Манин в шоке не может вымолвить и слова.

Сахарова: Ну, и что ты расселся! Давай, говори уже, почему меня задержали! Я даже выпить не успела, уроды! Чё я вам сделала, а!

Манин (едва переведя дух, натужно): Почему вы кричите?

Сахарова: Ты возмущаться! Да я на вас в суд подам! Вы у меня землю жрать будете и навозом запивать! Все! До единого!

Манин: Стоп, стоп…

Сахарова: Вы мне за смену будете платить? Вы мне каблуки в мастерскую сдадите чинить? Вы за меня кредиты отдавать будете за лифчик? Половину лифчика? Чашечка отвалилась, что вы смотрите?! Так, пишите: Я… как вас по имени?.. ладно, начальник отдела такого-то… пишите!

Манин: Да пишу я, пишу… (ломает карандаш). Сейчас…

Кашин загибается от смеха за дверью, потом смотрит уже вместе с подошедшим майором.

Сахарова: Комедию из меня делаете? Не стыдно? Мне, может, через месяц рожать, а вы меня тут держите?!

Манин (в недоумении начиная рассматривать её плоский живот): Что?

Сахарова: Я – ЖЕНЩИНА!

Манин: Поздравляю. А как это к делу относится?

Сахарова: Никак! Какому делу?

Манин: Делу о похищении здравого смысла. Вас уже начинают подозревать.

Сахарова (резко меняя тон): А, ну ладно тогда, это я могу.

Манин: Не сомневаюсь. Садитесь и давайте к делу: двадцатого февраля этого года в салоне автобуса междугороднего рейса было найдено тело пассажира. Молодой человек был опознан как Коплешин Дмитрий Олегович, 22 лет отроду, холост. Денег при нём не было, каких-либо ценных вещей тоже не оказалось. Посмотрите на эту фотографию и постарайтесь вспомнить как можно больше деталей того рейса.

Сахарова (с опаской рассматривает предоставленное фото): Красивый…

Манин: И мёртвый.

Сахарова: Фу. De mortuis aut bene, как говорится, можно было и не говорить этого.

Манин: Ладно, вы правы. Что вы можете сказать о жертве?

Сахарова: А вы думаете, что его убили?

Манин: Это одна из версий, пока она проверяется нашими специалистами.

Сахарова: Ну, я не специалист, но будь там убийца, вы его, скорее всего, уже упустили и вряд ли отыщите. У нас система уголовных наказаний сами знаете какая.

Манин (поглядев на дверь, шепотом): Да уж, знаю из первых уст… Что вы помните?

Сахарова: Было двадцать пассажиров, семнадцать чемоданов, две большие сумки и три сумки для ноутбуков. Водитель, редкая птица, считает себя представителем высшей касты и курит трубку, ему до того, что творится в салоне, дела нет.

Манин: Так, хорошо, продолжайте, Валентина.

Сахарова: Точно помню, что багажа у паренька вашего не было совсем, ехал он в тёмной куртке с капюшоном, его не снимал при мне, как в рейсе – понятия не имею. Никто его не провожал, держался он стороной как-то, горбился. Вот, вроде, ничего больше сказать не могу. А! Он купил билет за пять минут до отправления. Теперь всё.

Манин: Слушайте, а почему вы так кричали, когда зашли сюда? Вы же такая умная, наблюдательная, да и память у вас отличная!

Сахарова: Работала бы кондуктором-контролёром, если бы была умной? Да ничего такого, просто моя защита в стрессовых ситуациях. Показаться дурой в нужный момент – порой, лучшая тактика выживания и сохранения свободы. Кто вас знает, серьёзно?

Манин: Да, вы извините за этот дурдом. Просто приходится проверять разные версии. Вы распишитесь здесь, а потом можете идти. Думаю, мне позволят такую наглость, как не вызывать уже вас больше, тем более, если ваша версия об отсутствии состава преступления окажется наиболее вероятной.

Сахарова: Знаете, а вы не похожи на многих полицейских. Что-то в вас непонятное какое-то…

Манин: Думаю, мы не можем дальше продолжать данный диалог, иначе он закончится фарсом.

Сахарова (смеясь): Просто подтверждаете мою мысль, пан женераль. До свиданья!

Сахарова собирается и уходит. За дверями её провожают Кашин и Самойлов. Манин остается в полном одиночестве.

Манин: Интересная особа. А дельце-то странное, конечно. Отчего умер? Почему никто не сообщил сразу? Чего они все такие мутные вообще? Эй, Кашевар! Тащи следующее блюдо!

Никто не отвечает.

Манин: В полку горностаев прибыло. Зимой так самое милое дело у камина или на лыжах с кем-нибудь. А все интересные люди дохнут как мухи, и все занятия скукой отдают. А интересно, как люди вместе годами живут и не расходятся? Как они кукухой не едут с таким шуршанием извилин соседа по кухне, ванной и постели? А если дети еще? Кирдык рассудку и кошельку. Вот если такая Сахарова будет рядом, выдержишь ли? Вроде и умная, и рассудительная, а если бзик актерский встрепенётся, так лучше уж уехать и сдохнуть где-нибудь, пока чувство юмора не вернется. С подагрой и цингой жить легче, поди, чем с весёлыми клоунами.

Входит Кашин.

Кашин: Здоров ты болтать, когда следствие стоит, конечно!

Манин: Чего пришёл, когда уйдёшь?

Кашин: Да так, моську твою повидать. Там водила обкурился трубкой, пока в чувство приводят скипидаром и майором. А заместо него я с тобой поболтаю.

Манин: Братан, я за функциональное общение… Ладно, садись уже, завтрак недоваренный. Давай о своём говорить?

Кашин: Я бы да, но я нет. Лучше о личном.

Манин: Валяй.

Кашин: Так вот: жил да был чёрный Пётр за углом.

Манин: Ты-ры-ты-ры-ты-ры-ты-ры-ты.

Кашин: Задрал, молчи уже. Короче, Сахарок у тебя была? Норм?

Манин: А ты не спрашивал об этом минуту назад?

Кашин: Сорян, каша в голове после годовщины. Ладно, Валя эта номерок твой попросила.

Манин: Она взяла у тебя мой номер?

Кашин: И да, и нет. У меня твоего номера нет.

Манин: Говнюк!

Кашин (прикрывается стулом): Да шучу я! Не просила она.

Манин: Ну и зачем был вообще этот разговор тогда?

Кашин: Carpe diem, детка! Так ты и профукиваешь все полимеры, комрад!

Манин: А то я не знаю… Тебе не кажется, что я для неё старпёр?

Кашин: Ну, если ты лицо попроще сделаешь и будешь блистать эрудицией, а не киснуть как просроченный бутерброд, то шанс у тебя появится. Ты хоть понимаешь, как сложно было привлечь внимание будущей жены к моей скромной персоне? А я отвечу: мне ночами приходилось сидеть и выдумывать, рассматривать варианты и прогнозировать наш первый важный разговор, а потом я устал и вместо этого просто написал под её окном рано утром «Давай встречаться, Вика!», а сам улёгся заместо восклицательного знака и уснул там же.

Манин: Слишком круто и романтично. Она хоть увидела это?

Кашин: Увидела вечером, после учёбы. Разморило меня жёстко, говорят даже, что ректор подходил, но трогать не стал. Благо, у меня пар в этот день не было, повезло.

Манин: Думаю, в моём случае у меня бы так не получилось.

Кашин: Наверное. Ладно, это я к тому, что ты рано сдаёшься. Надо всё успеть попробовать! Ты ведь от всего отказываешься, скучный человек.

Манин: А ты не отказывайся никогда от пинка в зубы. Это очень расслабляет.

Кашин: А насколько?

Манин: Зависит от того, твои зубы или нет.

Кашин: А мне кажется, зависимости вообще нет, а в одном моменте можно даже поспать.

Манин: И то верно.

Кашин: Ладно, бывай. Я пойду, а пока принимай пожилых.

Кашин уходит. В комнату заходит Самойлов.

Манин (вскакивает и отдаёт честь): Товарищ майор!

Самойлов: Вольно. Как дела?

Манин: Дело стоит. Сведения появились только от Сахаровой Валентины, кондуктора.

Самойлов: Что она сказала?

Манин: Она подробно описала внешний вид убитого и некоторые несущественные детали. Ещё она предположила, что с идентификацией убийцы у нас будут сложност.

Самойлов: Сложност?

Манин: Простите, товарищ майор, поперхнулся слюной.

Самойлов: А… ты же не завтракал толком, да?

Манин: Честно говоря, хотелось бы пообедать дома, когда это всё закончится.

Самойлов: Молись об этом… шучу, шучу, не бледней.

Манин: Так точно.

Самойлов: Водитель автобуса, Эдгар Весёлый… это фамилия, не психуй. Так вот, он попросил поскорее с тобой встретиться. Судя по последним пассажирам, семейной парочке, больше толку ты с него возьмёшь. Давай, удачи.

Самойлов уходит.

Манин: Жрать хочу (пролистывает бумаги). Странная история с этим трупом, конечно. Отравили? Зачем? Если не отравили, то тромб? Инсульт? Инфаркт? В 22 года? Вероятно бы… Но телосложение у него маленькое, худой, только не от голода, мог быть легкоатлетом. И всё равно – умер… Мда, ещё бы жить ему! Мог бы стать кем-то, что-то хорошее сделать в этой жизни, прославиться или просто семью завести, жену, детей нарожать… ну, или карьеру сделать. Все дороги открыты, а он помер фиг пойми почему. Глисты заели? Аппендицит? Заражение крови? Наркотики? Паразиты? Нет, про глистов же сказал уже… (бросает стопку на стол, немного отодвигается на стуле от стола). Странно. Без Чудика не разобраться, а тут только время терять.

Возвращается Кашин.

Кашин: Как делишки у моего мальчика?

Манин: Я тебя на пять лет старше.

Кашин: Ничего, сделаю я ещё из тебя мужчину. Телефончик «сахарной» дать?

Манин: Ты мне про эту курву не напоминай.

Кашин: А вот зря ты отказываешься.

Манин: С чего это? Она неадекватная.

Кашин: Адекватная – неадекватная... Тебя обычная баба задолбает с вечными дежурствами, дитя сделает и отожмёт половину имущества и зарплату лет на двадцать.

Манин: Так это каждая может.

Кашин: Да ты погоди! Вот, а ненормальная тебя встречать не со скалкой будет, а с какой-нибудь ерундой дебильной, чтоб вам обоим развеселиться.

Манин: Стопани. Это шансы маленькие найти из всех неадекватных вот такую... норм чтоб.

Кашин: Эт верно, да... ну, не попробуешь...

Манин: В принципе, эта девка смешная...

Кашин: Факт!

Манин: И тылы прикроет, боевая, смышленая, и дурой притвориться может, и застращать, и отвадить дебилов всяких...

Кашин: Факт!

Манин: За словом в карман не полезет...

Кашин: Факт!

Манин: Факт, факт... Блин, и чем мы только занимаемся? Пустая болтовня.

Кашин: Не скажи, Петя! В жизни даже трёп пустой нужен, чтобы смысл находить.

Манин: Это как?

Кашин: Легко и просто, можно даже сказать "без терний к звездам". Вот ты ломанись к мечте или делу, что тебя больше всего волнует, – и ни к чему не придёшь, даже если с боем прорываться будешь. А вот отвернёшься, забудешь на денёк, и всё – в шаге от тебя результат будет.

Манин: Прописные истины глаголешь. Но так-то верно, если к жизни применить... без мысли об этом.

Кашин: Так вот то и я тебе о том! Тут как с поиском вещей: нужно – никогда не найдёшь, будешь другое искать – на самом видном месте окажется первое.

Манин: Ладно, понял уже... а к трёпу это как относится?

Кашин: Да ты меня не слушаешь, да?

Манин: Слушаю, слушаю. Давай, излагай мыслю.

Кашин: Ну вот... через "пустой трёп", как ты говоришь, мы с тобой подбираемся к осознанию чего-то важного в своей жизни, потому что в этот момент думаем о чём угодно, но только не о будто бы важных для нас вещах.

Манин: Или, что более вероятно, потихоньку теряем нить разговора, потому что начинаем задумываться о чём-то глубоком и впадаем в рассеянность, в то время как мозг наш перестаёт обрабатывать входящие сигналы со всякой чушью и обращается к упорядочиванию инфы из синапсов, тем самым вкладывая в подсознание что-то такое, что уже сознание может подтолкнуть к изменениям в жизни индивидуума.

Кашин: Да ты... ладно, ты меня и правда слушал. И к какому выводу пришел?

Манин: Что лучшим решением сейчас будет выгнать тебя отсюда, чтоб ты вызвал водителя автобуса.

Кашин: Ладно, ладно, не кипятись только. Там тебя еще криминалист спрашивает, не задерживайся с шофером и семейкой. Чао, бамбино!

Кашин уходит.

Входит Эдгар Весёлый, без слов садится на стул напротив Манина.

Манин: И вам здравствуйте. Эдгар Владимирович Весёлый, так понимаю?

Эдгар: Я.

Манин: Хорошо. Что вы можете рассказать о вашем последнем рейсе?

Эдгар: Ничего. Я курил трубку и вёз пассажиров из пункта А в пункт Б. Всё.

Манин: Всё?

Эдгар: Всё. Ещё вопросы?

Манин: У вас в салоне человек умер, а вы даже не остановились в ближайшем населённом пункте, не то, что на трассе. Конечно же у меня есть вопросы.

Эдгар (качая головой): Это ни к чему не приведёт.

Манин: Надеюсь, что вы не правы. Почему вы не остановились?

Эдгар: У меня не было никакой информации о состоянии пассажиров в салоне. Если кто что и видел, то не дал мне об этом знать.

Манин: Вы хотите сказать, что люди могли видеть, что кому-то плохо, но ничего вам не сообщили?

Эдгар: Это так. Страшно не то, что пацан умер, а что никому не было до него дела.

Манин: Считаете, что в этом всё дело?

Эдгар: Хуже. Много хуже. Никто не хотел создать проблему. Никто не хотел стать причиной остановки автобуса, чтобы не задерживать всех остальных. Дело не только в стадном страхе, но ещё и в страхе ответственности, страхе выделиться, сделать что-то не то и не так. Я курю именно трубку потому, чтобы быть наготове, будучи на виду, и не пасовать только из-за страха оказаться кем-то, кто может выделиться из толпы или стать козлом отпущения.

Манин: Но послушайте…

Эдгар: Это нормально для человека – бояться. В сущности, если с этим сложно смириться, то представьте такую ситуацию: молодая семья только что уложила спать ребёнка, все измучены и хотят побыть наедине с собой. Папаша идёт в ванную принять душ и, что естественно, закрывается. Мамаша смотрит сериал или слушает музыку, как вдруг ей кажется, что она слышит какой-то звук. Она проверяет ребёнка – тот, слава Богу, спит. Проверяет ванную, но оттуда не доносится ни звука, а дверь закрыта. Она тихонько зовёт мужа, но ничего больше не слышит. Ей бы попытаться открыть дверь, ведь щеколда – штука слабая, но она сначала медлит и размышляет. Может, он упал и лежит на полу, его парализовало или он просто потерял сознание, его можно спасти, но от шума проснётся ребёнок и как тогда матери разорваться? А может, он уже умер за дверью, и никакая спешка ему уже не поможет, и через минуту после открытия двери жёнушка окажется тет-а-тет со смертью и безысходностью. Вот скажите, сможет она пересилить свой страх в надежде, что все подозрения беспочвенны и она просто дура со всеми своими переживаниями? Ответ вам в этом деле, а больше мне нечего сказать.

Манин: Пожалуй, я вас понимаю. Спасибо вам. Это и правда важные мысли. Сейчас я запишу, а вы подпишите пожалуйста, Эдгар Владимирович.

Манин исписывает лист и протягивает Эдгару для подписи. Он читает, кивает и подписывает. После этого они обмениваются рукопожатием, и Эдгар уходит без слов.

Манин (когда за Эдгаром закрывается дверь): И почему все не могут так себя вести?

Приходит Кашин

Кашин: Даров, браток.

Манин: Ага.

Кашин: Что делаешь сегодня вечером?

Манин: Ага.

Кашин: Ну, это ты здорово придумал, я бы тоже на шашлычки свалил.

Манин: Ага.

Кашин: А вообще, здорово это – быть иногда свободным от всяких дел, авантюр, страданий всяких.

Манин: Ага.

Кашин: И жить не так, словно есть только сова в одной руке, а во второй – глобус.

Манин: Ага.

Кашин: Я вот сейчас ещё бы один завтрак навернул, пока там всё не остыло. А ты так и не выходил?

Манин кидает в Кашина ручкой. Тот кладёт её на стол.

За дверью снова появляется Самойлов.

Кашин: Маня, да не трать себе нервы на этом трупе! По факту: допроси всех, потом заключение Чудика получи и всё, можешь идти и выпрашивать у меня телефончик твоей сладенькой, пока она не слишком далеко убежала.

Манин: Задрал.

Кашин: Ну Маня! Не могу уже на твою морду смотреть грустную, собаку бы хоть как нормальный мент завёл!

Манин: Бесишь.

Кашин: Бешу-бешу, давай тогда, уберусь я отсюда, а то никогда из этого лимба не выберешься. Жду в столовой, лучше через дорогу: там иногда такие шницели подают, как в мультиках, заценишь.

Манин: Товарищ майор! Разрешите вышвырнуть этого идиота из допросной!

Самойлов смеётся, а потом заходит в комнату и говорит крайне серьёзно.

Самойлов: Сам уйдёт. Ему нужно старшего Коплешина встретить и сопроводить в морг, попутно объяснив вкратце, что произошло. Задача ясна?

Кашин заторможенно отдаёт честь. Самойлов уходит.

Кашин: Едрить...

Манин: Задачка... ну, постарайся там.

Кашин: А кулачки держать будешь за меня?

Манин: Ступни даже сожму.

Кашин задумчиво уходит.

Манин: Мда, ситуация. Неужели сейчас кому-то сложнее, чем мне? (Обводит взглядом комнату, потом что-то пишет на листе, зачёркивает, пишет снова, разглядывает, сворачивает бумагу и убирает в карман) Коплешин-старший и Гриша, который должен пояснить за умершего сына… Такая себе комбинация. Мой неосуществлённый обед становится наименее важной субстанцией, а личная жизнь – пшиком. У человека родная кровь умерла, наследник, считай. И с этим нихрена не ясно, и объяснить пока не выходит. Неужели просто несчастный случай? Кошмар…

Полицейский проводит к дверям ругающихся супругов. Муж и Жена входят к допросную, не реагируя ни на что, кроме друг друга.

Жена: Я тебе говорила не брать эти ботинки! Носишь ты, а полнят они меня!

Муж: Да как они тебя трогают вообще? Кто виноват, что я такой худой стал?

Жена: Ах, так это я из тебя всю кровь выпила, да? Ничего лучше не мог придумать?

Муж: Ну, вот не я это сказал, заметь!

Жена: Да ещё бы ты сказал! Из тебя слова нормального не вытянешь!

Манин: Граждане, садитесь, у меня к вам…

Муж: Зато от тебя только шум один! Жу-жу-жу, бу-бу-бу… Белый шум – дисторшн – хэви-металл и бла-бла-бла.

Жена: Да с тобой разговаривать не о чем, только игрушки твои, об игрушках только думаешь! Нехристь ты дурная!

Муж: Сама дура! А тебе только шмотки-обормотки, «Ваня, купи с зарплаты туфельки в кредит», «Ваня, где деньги?», «Ваня, вылезай из компьютера, надо в доп. смену выйти, лосины купить не на что», «Я самая лучшая Жанна на свете, подтверди!». Нахрен оно мне надо, задолбала!

Манин: Граждане… Супруги!..

Жена: Это ты у меня каждый день на пиво своё долбанное просишь! Говорила мне мама за тебя не выходить…

Муж: Ну, так не выходила бы!

Жена: Не перебивай! А ты: «Алименты – это не страшно», «Да я справлюсь!», «Поболею, мне заплатят»! Пришёл ко мне с голой жопой, а теперь права качает!

Манин (в глухом отчаянии): Слушайте…

Жена: Что, заткнулся? Ты – не мужчина! Мужчина деньги зарабатывает! Мужчина только жену может любить, а не стрелялки! Мужчина защищает жену, а не по углам от неё прячется! Ты – не мужчина!

Муж: Ты явно больше подходишь на роль альфа-самца. Не нравится – уходи.

Жена: Это ты уйдёшь! Квартира – моя! Ты в ней – никто! Говно собачье! Тебя только на улице ждут, чтобы вляпаться и растоптать, бесполезное чмо!

Манин: Ребята…

Муж и Жена (хором, поворачиваясь к Манину): ДО СВИДАНЬЯ!!!

Синхронно супруги разворачиваются и уходят, громко хлопая дверью, за дверью сталкиваются с судмедэкспертом Михаилом Керном, который при столкновении роняет папку с бумагами и начинает их собирать, пока супруги, будто его не заметив, уходят в полном молчании. Манин в растерянности смотрит на закрытую дверь, потом достаёт лист бумаги из кармана, зачёркивает написанное, пишет ещё что-то, зачёркивает, сминает бумагу и кидает в угол комнаты.

Манин: Господи, сколько разочарования в секунду!

В комнату стучится и тут же заходит Керн, снимает медицинский халат, понимает, что повесить его некуда, и надевает обратно.

Керн: Здорово, Апостол!

Манин: Здорова, Чудик!

Используют особое рукопожатие, рассаживаются, криминалист – вальяжно.

Керн: Дискач или костер?

Манин: Если завтра, то ничего.

Керн: Поспишь, что ли? Бред какой-то несешь. Сон придумали масоны, чтобы честным людям было о чём мечтать.

Манин: Предлагаешь уволиться?

Керн: Конечно, что тут еще делать? Вон, сидишь тут, в подземелье, дебилов слушаешь, все врут, тебе хреново, дома напиваешься, на работе снова этот тухляк. Где ж тут развитие? Где счастье в жизни?

Манин: Да нет его... Кстати, про тухляки – что там с трупом?

Керн: Он мертв.

Манин: Логично.

Керн: Если кратко, то у нас тут случилась усиленная кардионагрузка из-за депривации сахара в крови.

Манин: Диабет?

Керн: Осложнения. Сердечный приступ, последовавший сразу после впадания в кому, плюс в крови найдены вещества, относящиеся к лекарствам типа снотворного.

Манин: То есть, диабетическая кома и доза снотворного. Это так опасно?

Керн: Мы же о трупе говорим, да?

Манин: Не прекращали ещё, вроде. Слушай, Миш, а могли ему этой фигни намешать? Нельзя же исключать варианты.

Керн: Хз. Могли. По внешним признакам – он там сам постарался. Да и, говорят, сидел себе тихонько на месте и никого не трогал. Если и есть что-то такое, могут знать только родственники или друзья. Короче, не бери в голову, ему уже не поможешь всё равно.

Манин: Всё равно…

Заходит Аглая Цапля, помощница Керна, со стопкой бумаг в руках.

Аглая говорит монотонно и безэмоционально.

Аглая: Здравствуйте.

Керн: Привет, цыпа!

Аглая: Цапля.

Керн: Да, наша наглая цыпа...

Аглая: Аглая. Цапля.

Керн: В общем, наша красотка и милашка.

Аглая: Вы забываетесь (слегка бьёт Керна стопкой бумаг по голове). Защищайтесь.

Манин: Аглая, привет! Мишаня тебя не задолбал ещё своими кривляниями?

Аглая: А вас не задолбал Гришаня своими кривляниями?

Манин: 1-1.

Аглая: Засчитано.

Керн: Так вот, цыпа предположила, что это было самоубийство чистой воды.

Аглая: Я вас сама скоро повешу, сэр.

Манин: Как вы вообще вместе работаете?

Аглая: Жаль, не в тишине.

Керн: Когда женюсь, наглая цыпа менять фамилию не будет, уж я прослежу за этим.

Аглая: Самонадеянно, но я смирюсь.

Керн: Слушай, а у тебя родители очень весёлые, да, цыпа?

Аглая: Очень весёлые. Они чтят…

Керн: Чтут?

Аглая: Почитают мормонов, а также любят скинхедов под острым соусом из разделанных на мясные шарики криминалистов.

Керн: Брр!

Манин: Аглая, у вас характеры дополняют друг друга, как мне кажется. Только не убивай меня.

Аглая: Ладно, раз просите. К теме: подозреваемый не поднимал тревоги по поводу своего самочувствия, хотя оно было мучительным, это раз. Второе – в его крови осталось много следов седативных. Третье – шрамы на руках говорят о его ранних неуспешных попытках суицида.

Манин: Так просто?

Керн: Такая вот херня, Апостол. Люди мрут просто потому что хотят этого. А мы тут торчим и допытываемся до истины, которой нам знать и не нужно.

Манин: Тогда можно закрывать дело... тут даже "глухаря" не выходит, и тонну бумаги испишем за зря. Вы чем займётесь, ребята?

Керн: Буду убаюкивать бдительность одной птички (получает по темени второй хлопок стопкой бумаг от Аглаи). А потом можно лабу писать мелкой.

Манин: К нам собирается?

Керн: Не, я ей пояснил уже, как у нас скучно, грустно и можно мышкой в холодильнике повеситься.

Манин: Да неужто у нас всё настолько грустно?

Керн: Раз уж мы тут с тобой сидим, не факт, что у нас есть будущее.

Аглая: Аглая говорит! (Протяжно и громко прерывая разговор) Работы полно и без Коплешина. Михаил Керн, пора идти.

Керн: Погоди, цыпа...

Аглая: Сейчас же! (Тащит Керна за шкирку к выходу. Керн виновато пожимает плечами). Пока, Петь!

Керн: Пока-а-а-а-а, не поминай лихо-о-ом!

Манин: Пока, ребят.

Оба уходят.

Манин: Чудаки. Зато весёлые.

Берёт новый лист, записывает что-то на нём, оставляет на столе.

Манин: Кончено. Вся история в одном акте. А куда ни глянь – везде такие истории. Сил уже нет смотреть на это и думать, будто некому обсудить что-нибудь хорошее, а не чужие страдания. Впрочем, делать теперь тут совершенно нечего, можно и домой пойти. Хоть сколько-нибудь поспать.

Заходит Кашин. Выглядит до крайности уставшим.

Манин: Привет!

Кашин: Ага. Виделись. Посидим немного.

Манин: Гриш, я тут подумал: у нас же тандем по фамилиям неплохой – Манин-Кашин. Манная каша выходит, забавно.

Кашин: Да, Петь. Это здорово.

Манин: Ты как?

Кашин: Могло быть нормально, но таким уж родился.

Манин: Я тебе рассказывал?..

Кашин: Вот чего я не пойму, Петь, так это кривую жизни. Почему человеку нельзя пройти по жизни спокойно и легко, и ему обязательно надо падать и взбираться обратно, чтобы дойти до финала и оставить всех жить дальше?

Манин: Тебя проняло в итоге.

Кашин: Я думал, что мне придётся выслушать сотню лекций о тупых ментах, ленивых докторах, слепых шофёрах и сраных автобусах. Я думал, что мне придётся успокаивать Олега Коплешина, может, придержать как-то, чтобы он ничего не сделал... необдуманного. Я думал... думал, пол скользкий от слёз будет, миллион чашек с кофе придётся нести, Чудика звать с Цаплей – доктора ведь, в каком-то плане...

Манин: Так, что случилось?

Кашин: Я разную скорбь видел, братан. Кто-то как зверь воет, кто-то по полу катается, одежду на себе рвёт, рыдает, кто-то под себя ходит от истерики, другой задыхается, ещё один может тихо плакать. А этот... блин, Петь, такого я никогда не видел. Знаешь, что он сделал, когда сына увидел? Петь, он просто сел рядом и взял его за руку. Молча, Петь. Он просто смотрел на него и держал за руку. Я ТАКОЙ скорби никогда не видел.

Манин: Тихая скорбь?

Кашин: Хуже, Петь. Я в его глазах увидел такую любовь к сыну, что мне страшно стало. Мне стало физически больно. Ты вот видел такое? Я – нет. Не знаю, меня это реально задело, Петь. Эту скорбь не сыграть, не выдумать, не почувствовать самому, нет. После такого человек собой-прежним уже не будет, это факт.

Манин: Не видел, точно... А ведь парень был.

Кашин: Был. Аут нихиль. Оставил своего старика одного, дурак. Мне уже Чудик сказал, что тот сам себя убил. Столько времени из-за идиота малолетнего угробили впустую.

Манин: Ну, может, и не совсем. Выводы какие-то ты для себя сделал?

Кашин: Мораль в конце басни: хочешь прозу – пиши стихи.

Манин: И что это значит?

Кашин: Это у меня два высших образования или у тебя? Придумай смысл, а не шутки про манную кашу.

Манин: Ну ладно, не ори. Смысл... мы упускаем главное, пока гонимся за недостижимым?

Кашин: Браво, маэстро. Это один вариант.

Манин: А твой какой?

Кашин: Не знаю. Не хочу думать. Все мысли к Коплешинам возвращаются. Я просто... блин, Петь, я про себя думаю. Вот у нас пока нет детей, да?

Манин: Честно говоря, не дай Бог чтоб у меня от тебя дети появились.

Кашин (говорит одновременно с Маниным, не особо вслушиваясь): А когда они будут, что будет вертеться в голове? (Понимает, что Манин только что сказал) Тьфу на тебя, я же серьезно. Так вот, вертеться мысли будут о том, что нельзя оставлять их без присмотра, что на улице их ожидает столько разных ужасов, что ты просто физически будешь чувствовать вот такую же любовь, какую я сейчас видел. Нет, братан, такой боли я боюсь. Если будут у меня дети, я их просто не смогу во взрослый мир отпустить. Мы – менты, мы-то знаем, что, когда, где и как может поджидать любого из нас. А тут – дети...

Манин: И что ты предлагаешь с такими выводами? Чайлдфри? Полицейское государство с полным надзором над любым человеком? Посадить каждого ребенка в клетку, чтобы чего не стряслось? Ничего не выйдет, даже хуже сделаешь.

Кашин: Да знаю я. Просто коробит.

Манин: Тогда просто живи и осознавай свою ответственность. Мы – менты, ты прав. Но если будешь бояться, то ничего не сделаешь. И потом не останется никого после тебя, чтобы сожалеть и любить.

Кашин: Твоя правда. Надо и светлые моменты находить.

Манин: На вот, прочти. Мысль появилась, интересно, как оценишь.

Манин пододвигает Кашину только что исписанный лист. Тот его читает несколько раз про себя, потом оставляет на столе.

Кашин: Что-то в этом есть… Спасибо. Стало легче (пишет записку и передаёт Манину). Позвони ей. Попытка не пытка. И дуй уже в столовую, иначе твой шницель сожру.

Кашин встаёт и уходит. Манин остаётся один в комнате.

Манин: Мораль… а какая мораль? Живём и умираем. Вот и весь разговор. Кому-то боль, кому-то радость. Дело закроется, человека нет, виновных нет, остаётся только один страдалец, но всем плевать. Пойду на обед, вернусь домой, потом – служба, пока не помру (берёт листок, оставленный Кашиным). А может, действительно стоит попробовать? Что мне, в сущности, ещё терять? (Набирает на мобильном телефоне номер с листка) Валентина? Здравствуйте! Это Пётр Манин, следователь по делу… да. Мне хотелось бы с вами встретиться. Нет, не по делу. Зачем? Ну, я… да, хорошо. Вечером, договорились…

Манин выходит из комнаты, продолжая разговор по телефону. В комнату заходит Полицейский и читает вслух записку на столе.

Полицейский: «Двойственность души человеческой. Все мы герои и все мы – злодеи. Лишь маски скрывают текущую роль, но каждая новая – копия старой» (комкает и выбрасывает). Наберут по объявлению, мучайся потом…

Занавес. Конец.