«Клиника „Смерть“» Дениса Знобишина — повесть на восемьдесят тысяч знаков, написанная целиком в диалогах: в ней нет ни одного слова от автора, ни одной ремарки, ни одного «сказала она». Тридцать сцен, разделённых звёздочками, диктофонные записи героини и обрывки теленовостей — вот и весь инструментарий. Тема — легальная эвтаназия как бизнес и гражданская война, которая начинается с одного сожжённого здания. Это та самая «Война клиник», о которой в романе «Нигодин» того же автора говорится вскользь и с оглядкой; здесь она показана изнутри, глазами человека со скальпелем. Повесть короче романа в десять раз и дисциплинированнее его во сто крат — и именно поэтому по ней хорошо видно, что Знобишин умеет, а чего пока нет.
О чём это
Влада Никитична, двадцать пять лет, «резальщик» в Клинике — учреждении, где по страховке и по собственному желанию человеку вскрывают вены в ванне со льдом, сажают на электрический стул или дают таблетки. При Клинике есть штат «утешителей» — тех, кто держит пациента за руку до конца; нынешний утешитель в запое. Наставник Влады — Доктор, бородатый сирота и циник, который мечтает, чтобы пациенты хотя бы завещали органы, и который считает главным профессиональным изъяном сочувствие: «Наша задача — доводить дело до конца, а не ломаться при виде всякой жалобной мины на лице клиента».
Первая сцена — женщина на столе передумала и просит остановиться; ей всё равно дорезают, опускают руки в воду и идут пить чай. Дальше — год за годом: под окнами Клиники митингует бородатый человек, называющий себя Активистом, толпа бросает бутылки с зажигательной смесью, Доктор выталкивает Владу в окно второго этажа и остаётся в заложниках вместе с главврачом. Погромы расползаются по стране, потом по миру; Влада отправляет мать и двух младших сестёр в деревню, а сама через старого Полковника уходит в правительственную армию медсестрой — «уж лучше в армию пойду медиком, чем тут штаны просиживать стану, когда настоящая революция грянет». Три главы так и называются: «Год первый», «Год второй», «Год третий».
Что здесь живое
Форма. Написать восемьдесят тысяч знаков одними репликами, без единого имени говорящего, — это не фокус, а серьёзный самозапрет, и в лучших сценах он работает как в радиопьесе: читатель сам достраивает лица, а сказанное между делом весит больше, чем описанное. Разговор Доктора и главврача Василия Игнатьевича, которые сидят в захваченном здании седьмой час и обсуждают за рюмкой, убьют их или «сделают что похуже», написан спокойно и страшно; когда главврач замечает, что «так начинаются революции», это звучит не как тезис, а как усталость старого человека.
Диктофон. Между сценами Влада наговаривает записи «самой себе из будущего» — 13 сентября, 29 октября, 3 июля, 22 ноября, 24 февраля. Это лучшие страницы повести: здесь героиня думает, а не пикируется, и здесь у Знобишина появляется собственная интонация — резкая, самоедская, с внезапными провалами в нежность. «Для меня странно резать людей так, чтобы они выжили. Прошлое так и просит нажать посильнее». «Я просто ничего не ем. Не могу, только воду пью изредка. Что со мной происходит?» Пьяная запись второго года — «Так, слушай сюда, будущая Влада» — с оговорками, сползающими словами и «всё, вырубись, тупость» сделана на слух, и слух у автора хороший.
Идея, которой хватило бы на роман. Правительство пытает собственного разведчика Геннадия Симонова, двадцати двух лет, — не за предательство, а потому что «народу нужны герои», а герои получаются из тех, кто «геройски умирает, подавая пример»; пленника нужно довести до состояния, когда он «физически не сможет различать, кто перед ним». Два палача обсуждают это между иголками под ногтями и рюмкой. Это самый сильный политический ход в книге, и сделан он в одной сцене на полстраницы, без комментария. Тот, кто читал «Нигодина», узнаёт в Симонове будущего Симу, — но сцена работает и без этого знания.
Кит. Рядовой Котов, «с ударением на и», балагур с женой и двумя дочками на другом конце страны, теряет два пальца, друга Матроса, потом город, где осталась семья, — и сдаётся в плен со словами «у них моя семья. Они нас не убьют, да мы и так трупы». Автор не осуждает его и не оправдывает; Влада, узнав о его судьбе от врага, спрашивает только: «С Китом всё в порядке?» Это единственная линия в книге, где предательство показано как поступок живого человека, а не как сюжетный ход.
Финальный спор. Пленная Влада и Активист говорят об эвтаназии всерьёз, и у обоих есть аргументы, которых не стыдно. Она — о праве человека на собственную смерть и о «ханжеской морали», которая заставляет онкологического больного «выть от боли». Он — о том, что «нельзя оправдывать такое убийство… да любое убийство нельзя», и что запретом клиник он открыл бойню. Автор не подсуживает — почти до самого конца (об этом ниже). И самый жёсткий факт спрятан не в речах, а в записи, которую Влада оставляет на полу камеры: её первые три пациента — дядя, сын и сестра Активиста. Война началась не с идеи, а с горя одного человека, и оба это знают.
Что мешает
Форма ломается на толпе. Диалог без ремарок держит двоих; троих — с трудом; в сценах эвакуации («— Куда все? Ну, стой же! — Что?! Почему ты еще тут? Жить надоело?»), в казарме с Китом, Чунем и Матросом, в разведрейде реплики висят в воздухе, и приходится перечитывать, чтобы понять, кто ранен, кто убит и кто ушёл. Автор компенсирует единственным доступным способом — герои постоянно называют друг друга по имени в начале фразы: «Кит, видишь тех, что слева?», «Чунь, рот закрыл!», «Влада, ты со мной». В жизни так не говорят; в радиопьесе так делают, но там актёры хотя бы различаются голосом. Знобишин выбрал трудный инструмент и не везде с ним справился; двадцать процентов текста — это реплики, которые опознаёшь только по контексту.
Масштаб. В первой главе горит одна клиника в одном городе; к концу первого года «война захватила полстраны»; ко второму году «за границей всё ещё хуже»; к третьему — «половина планеты в руинах». Каким образом протест против эвтаназии за год перерос в мировую гражданскую войну, книга не объясняет — вставки теленовостей про «рост цен, спровоцированный общественным движением» и «сезон летних отпусков» депутатов только подчёркивают, что автору нужен фон, а не механика. Для антиутопии это простительно; для книги, которая претендует на серьёзный разговор о политике, — нет. «Мир» здесь — слово, а не место.
Речи вместо реплик. Обращение Активиста к бойцам («Я Активист. С нами Жизнь») занимает три экрана и написано как листовка: «дракона своего в нас нам не убить», «каждый их вдох озарял наш мир лучами жизни». Финальный диалог героев, при всей его честности, тоже сделан из монологов по полторы тысячи знаков каждый, где герои говорят абзацами, в которых слышен автор, а не человек в камере. Прощальная запись Влады с пронумерованными пунктами — «Первое… Второе… Третье…» — читается как эссе, вложенное персонажу в рот. Всё это можно было сократить вдвое и выиграть в силе.
Подмигивания другой книге. Посреди второго года появляется сцена с людьми, которых читатель этой повести не знает: Валера, Вялый, Веня, Юлька, газетная заметка про «культ Слепцов». Это герои «Нигодина», и там эта страница — подарок; здесь — дыра, где на две минуты пропадает Влада. Гирдок, «не совсем проверяющий» от Правительства, который забирает Симонова и решает судьбу героини, тоже оставлен без единого объяснения — он персонаж соседнего романа, а не этого. Повесть заявлена как самостоятельная вещь и должна стоять без подпорок.
Развязка объяснена, а не показана. Ключевой поворот — тела Доктора и коллег, найденные изуродованными в сожжённой деревне, возможно, были подброшены собственным командованием Влады ради «информационного вброса», а на самом деле Активист отпустил врачей через месяц. Об этом мы узнаём из объяснения Активиста в кабинете, и проверить его никто не может — ни Влада, ни читатель. Автор оставляет двусмысленность, и это правильно; но за сорок страниц до финала он мог заронить в текст хотя бы одну деталь, которая заставила бы усомниться — Гирдок был рядом, повод был. Так «неожиданный финал» из тега книги оказывается неожиданным по-настоящему, то есть ничем не подготовленным.
Последняя реплика. Оставшись один, Активист говорит: «А ведь права ты, Влада Никитична. Чёрт бы тебя побрал, права ты». Полторы главы автор честно держал весы; одной фразой он их накренил — и книга о «серой морали» из тега кончается моралью вполне определённого цвета. Без этой реплики финал был бы сильнее.
Мелочи. «В течении часа», «повергнет опасности», «в среде милитаристов царит объективное мнение», в одной реплике без разрыва абзаца говорят двое (Света прощается — и тут же Влада задаёт свой вопрос), так что первые секунды читаешь не того человека. Опечаток немного, но в тексте, который весь состоит из речи, каждая режет слух.
Кому читать
Тем, кто собирается читать «Нигодина», — обязательно, и обязательно до него: два часа вместо двадцати, и главное о Войне клиник, Симонове и Владе-резальщице будет уже понятно. Тем, кто любит социальную прозу, где спор идёт всерьёз и ни одна сторона не картонная, — с оговоркой про длину речей. Любителям формальных экспериментов — пьеса без ремарок на восемьдесят тысяч знаков в русском самиздате редкость. Тем, кто ждёт от книги про эвтаназию медицинской и юридической достоверности, — нет: клиника здесь скорее притча, чем учреждение. Тем, кому нужна война с картой и логистикой, — тоже нет, это война голосов.
Вердикт
«Клиника „Смерть“» — самая цельная вещь Дениса Знобишина на площадке: короткая, жёсткая, с настоящей героиней и одной идеей, ради которой стоило писать. Дисциплина формы, которой так не хватает его большому роману, здесь есть; не хватает другого — воздуха вокруг реплик, чтобы читатель видел, кто говорит, и мира вокруг Клиники, чтобы верить в масштаб катастрофы. Читать стоит: за первую сцену, за диктофон, за Симонова под иглами, за Кита и за спор в финале, который автор почти сумел не решить. Оценка — «да, с оговорками», и оговорки те же, что у любой пьесы, напечатанной без сцены: она требует читателя, готового работать режиссёром.
Где читать «Клинику „Смерть“» Знобишина
«Клиника „Смерть“» Дениса Знобишина — современная проза, повесть-антиутопия об эвтаназии и гражданской войне, читать онлайн бесплатно на ЛСА, без регистрации; повесть завершена, три главы, около двух часов чтения, 16+. Продолжение той же вселенной — роман «Нигодин», наш разбор которого вышел в октябре; у автора на площадке ещё нуар-рассказ «Минута», пьеса и стихи. Другую современную прозу и психологическую прозу площадки смотрите на жанровых полках; о другой современной прозе площадки, которая тоже начинается как роман, а кончается как манифест, мы писали в рецензии на «Тишину после шума».
Частые вопросы
Это самостоятельная книга или приквел «Нигодина»?
Самостоятельная повесть, которую автор называет предисловием к роману «Нигодин». Читать можно отдельно; общие с романом только мир (Война клиник), эпизодический Гирдок, разведчик Симонов и одна сцена-камео с героями романа. Порядок чтения лучше такой: сначала повесть, потом роман.
Что такое «Клиника „Смерть“» в книге?
Легальное учреждение, где человек по собственному желанию и по страховке может уйти из жизни выбранным способом: вскрытие вен, электрический стул, таблетки, удавка. При клинике работают «резальщики» и «утешители»; после закона о смертной казни там же казнят преступников. Протест против таких клиник и становится началом гражданской войны.
Насколько это тяжело читать?
Сцен насилия немного, и они короткие, но первая — с пациенткой, которая передумала, — и сцена пыток пленного написаны без смягчений. Возрастная метка 16+ на карточке соответствует тексту. Мата почти нет, грубой солдатской речи — много.
Чем заканчивается повесть?
Героиня попадает в плен к лидеру революции, спорит с ним об эвтаназии и праве на смерть, бежит из-под стражи в лес и оставляет ему диктофонную запись с объяснением своей позиции. Открытый финал: что с ней дальше — неизвестно, а вражеский командир признаёт, что она была права.
С чем сравнить?
По устройству — пьеса для чтения в духе радиодрамы: только реплики, никакого рассказчика. По теме — ближе к «Не отпускай меня» Исигуро и к спорам о праве на смерть в «Море внутри» Аменабара, чем к военной прозе; по интонации диктофонных записей — к дневниковой прозе о войне, где важнее, что герой думает, чем что происходит на фронте.