«Горький катаклизм» Максима Левобережных — сборник рассказов о девяностых в сибирском городе, социальная фантастика на грани магического реализма, и он открыт на ЛСА бесплатно. Но сначала честно про карточку. Там написано «роман, 7 глав», и я открывал книгу как роман — искал, где завяжется сюжет. Не завяжется. Это сборник из семи рассказов, писавшихся двадцать лет, под каждым стоит год: 2006, 2018, 2020, 2021. Как только я это понял и перестал ждать романа, читать стало легче. Так что читайте как сборник, и не обманывайтесь заголовком.
Что их связывает — не сюжет, а город и обида. Город автор называет Забайкальском, но если вы хоть раз были в Улан-Удэ, вы узнаете его с первой страницы: площадь Банзарова, Селенгинский мост, посёлок Горького, соцгородок, жёлтые ЛиАЗы на конечной. Я узнал, и мне сразу стало интересно: про этот город почти никто не пишет. А обида — на то, что случилось с ним и с людьми в нём после девяносто первого года. Обида настоящая, не литературная, и это одновременно лучшее и худшее в книге.
О чём это
Заглавный рассказ — ради него книгу стоит открывать. Октябрь девяносто третьего. Два десятиклассника, Булат и Саня, идут на «стрелку»: братва отбирает деньги у младших, и школа решила дать отпор. Стрелка кончается стрельбой. Саня хромает, Булат выбивает штакетиной нож из руки хулигана Корнила и уже замахивается — и Саня перехватывает ему руку: «Он враг, но он человек». Наутро в школе они узнают, что в Москве стреляют по Белому дому. А дальше автор делает ход, от которого я, признаюсь, выпрямился на стуле: Булат оказывается в геодезической конторе, занятой мятежным взводом, и офицер отправляет его на машине времени в 2019 год — потому что «после двадцатого человечество уже не будет прежним».
И вот пятнадцатилетний мальчик выходит из подвала в тело сорокалетнего мужчины. Он ничего не пропустил — он всё это прожил, просто память возвращается к нему кусками, как чужая. Треть одноклассников уже мертва. Мать умерла, полгода не дождавшись направления в больницу. Друг-биолог, мечтавший о науке, работает охранником шестого разряда. А хулиган Корнил ездит на джипе и кричит в телефон ровно то же, что кричал в девяносто третьем. Это очень точная конструкция, и жалко, что она встречается так редко: не «попаданец», который всё исправит, а человек, которому выдали его собственную прожитую жизнь и не спросили, согласен ли он. Финал зеркальный: те же трое у тех же гаражей, только вместо штакетины пистолет, и тот, кто тридцать лет назад сказал «он человек», теперь стреляет сам.
Второй рассказ, который я перечитал, — «Полуденные феи». Охранник видит на пустых утренних улицах девушек, одетых по моде 1993 года: обесцвеченные лохмы, чёрное платье, зимние сапоги в июне. Ему объясняют: это феи, души девочек, погибших в начале девяностых, и видят их не все. За то, что видит, его снимают с аттестации — вдруг начнёт палить по невидимкам. И там есть фраза, которую я бы поставил эпиграфом ко всей книге: «Ваши настоящие советские девочки все в параллельном мире. Они стали феями». А мальчики, соответственно, стали охранниками. Это грустно и смешно одновременно, и вот таким тоном хочется, чтобы была написана вся книга.
Остальные пять рассказов — вокруг того же, но слабее: лесник-зомби, который дышит огнём (четыре страницы, набросок); человек из 2018-го, раздающий «путеводители по жизни» троим бюджетникам 1989-го; писатель, чей придуманный город становится настоящим; безработный философ, соскабливающий монеты с ледяного Деда Мороза (тут хороший замах — идолы, жертвы, святотатство — и обрыв на полуслове); подводная станция на дне Байкала, которая оказывается материализованной мечтой.
Что здесь живое
Фактура. Автор ничего не выдумывает про быт, он его помнит, и это чувствуется в каждой мелочи. Вахтёрша пединститута, которая двадцать лет назад преподавала в этом же корпусе, а теперь пишет в анкете «образование среднее» — и бывшие коллеги «бегают в фойе как в зоопарк» посмотреть на неё. Аптекари федеральных сетей, которым запрещено сидеть. Охрана «сутки через двое» без четвёртого сменщика. Красные кирпичные новостройки без штукатурки во дворах пятиэтажек. Я читал и кивал: да, так. Это документ, и документ точный.
Взгляд. Подросток из девяносто третьего смотрит на 2019-й и видит то, что мы изнутри уже не замечаем: взрослые люди одеты как подростки, город «изуродован кричащей рекламой», женщины «словно собрались на картошку». С оценками можно спорить — я и спорил, — но остранение честное: так действительно смотрел бы человек, перепрыгнувший четверть века.
И главное — у этой книги есть предмет. Не «магия и любовь», а вопрос: куда делись люди, которым в девяносто первом было пятнадцать? Автор отвечает: они стали охранниками, а их девочки — феями. Можно не соглашаться, но это ответ, а не декорация.
Что мешает
Публицистика съедает прозу. В середине заглавного рассказа герои садятся и две страницы обмениваются данными: Саня — про аптечные прилавки, Галина — про стоячие кассы, Булат — про переработки в охране, и потом Булат «подытоживает»: «Прям как в концлагерях». Я понимаю, зачем это здесь, и мне даже близко, о чём они, — но так не разговаривают на кухне живые люди. Так автор говорит через них. В «Свете Степи» то же самое: гость из будущего произносит «Бог отвернул лицо от нашей страны», «везёт негодяям или серым личностям», «Вам, а не быдлу» — и это уже не персонаж, а трибуна. Слова «быдло», «тупари», «проданная страна» стоят прямо в авторской речи. Гнев я разделяю. Но он выравнивает всё под одну краску, и там, где нужна деталь, стоит оценка.
Рассказчик теряется. Заглавный рассказ идёт от третьего лица, про Булата, — и вдруг: «обратилась женщина ко мне», «Я ответил», «события моей жизни». Это не приём, это недосмотр, и он повторяется в «Небе и глотке свободы», где автор и его герой Ильдар меняются местами без предупреждения. Я дважды возвращался на страницу назад, чтобы понять, кто говорит.
Фантастика не держит собственных правил. В «Духах Снега» станция на дне Байкала за десять страниц успевает побыть законсервированным заводом, миражом и «материализованной мечтой», а спасаются герои чтением стихов вслух; последняя фраза «скоро к нам опустится батискаф» ничем не заработана. Там, где допущение одно и оно работает на тему — машина времени, феи, — книга сильна. Там, где допущений три на страницу, она рассыпается в руках.
И текст не вычитан. «Ни мало ни смутившись», «в в ледяной истукан», запятые перед деепричастиями, тяжёлые периоды вроде «гулкое эхо поворотного момента отозвалось и в далёком от Москвы городе весьма необычным образом». Корректор здесь нужен не для галочки — он бы вернул книге дыхание.
Кому читать
Если вам в девяносто первом было от десяти до двадцати и вы росли в областном городе — читайте. Вы узнаете свой двор, свою школу и свою обиду, которую здесь наконец кто-то назвал вслух. Если вы любите социальную фантастику советского извода, где допущение — только лупа, а смотрят через неё на людей, — тоже ваше. Если вам интересна Сибирь не как тайга с медведями, а как пятиэтажки, маршрутки и Байкал в сентябре — здесь она настоящая.
Если вы ждёте сюжета — не надо, его нет даже в лучшем рассказе; есть ситуация и то, что из неё вырастает. Если вас раздражает автор, спорящий с эпохой через персонажей, — вы будете раздражаться каждые три страницы. И если вам нужен ровный текст — он неровный.
Вердикт
Не роман, а сборник, из которого я бы посоветовал два рассказа — «Горький катаклизм» и «Полуденные феи». В них есть то, ради чего вообще стоит ходить в самиздат: человек пишет о своём, о том, чего никто, кроме него, не напишет, и пишет с болью, которую не изобразишь. Остальное — заготовки к той же теме. Если бы автор взял два лучших текста, вычистил доклады из диалогов и удержал рассказчика на месте, вышла бы повесть, которую я советовал бы без оговорок. Пока — советую с оговорками. Но советую.
Где читать
«Горький катаклизм» Максима Левобережных — читать онлайн бесплатно и целиком на ЛСА, без регистрации. Семь рассказов, около полутора часов чтения. Начинайте со второго — заглавного — и с пятого, «Полуденные феи». О себе автор пишет: «на стыке реализма и городского фэнтези»; о своей книге он сказал бы, наверное, точнее, чем я, но написал её — и это главное.
