Тот, кто оставался

До первого утра у меня не было имени.

Не существовало языка, на котором оно могло бы прозвучать, не было памяти, способной его сохранить, и не было никого, кому понадобилось бы отличать меня от всего остального. Самого остального тоже не существовало. Вокруг меня не простиралась тьма, поскольку тьме требовался свет, чтобы обрести смысл. Не было пустоты, поскольку пустота оставалась бы местом, из которого что-то исчезло. Был только я, лишённый формы, времени и возможности ожидать.

Мне неизвестно, сколько длилось это состояние. Вечность невозможно измерить, пока в ней не происходит перемен. Она не кажется долгой или короткой. Она вообще не кажется. Теперь, прожив среди людей, я понимаю, что одиночество существует лишь там, где сохранилась память о чьём-то присутствии. Тогда я ещё никого не терял, а потому не мог назвать себя одиноким. Я просто был.

Первое движение родилось не из желания сотворить прекрасное и не из любви к тому, что однажды появится. Оно возникло из усталости, хотя прежде я не знал этого слова. Что-то внутри меня впервые захотело отличить один миг от другого. Я отделил свет от отсутствия света, заставил его распространяться, дробиться, угасать и возникать вновь. Я создал расстояние, чтобы свету потребовалось время для пути. Вместе с расстоянием появилось ожидание, вместе с ожиданием возникло время, а с ним пришло первое ощущение перемены.

Я раскалял звёзды, сталкивал безжизненные камни, собирал из пыли миры и разрушал их, едва они успевали остыть. Вначале мне казалось, что движение само по себе способно избавить меня от неподвижности. Я наблюдал, как рождаются и гаснут солнца, но вскоре различия между ними перестали занимать меня. Огромные события оказались слишком похожими друг на друга. Масштаб не мог заменить смысл.

Тогда я создал воду.

Она была непостоянной. У неё не существовало собственной формы, и всё же она сохраняла себя, принимая очертания того, что встречала на пути. Она испарялась, падала с небес, уходила под землю и возвращалась на поверхность. Мне понравилась эта неспособность оставаться прежней. Я наполнил ею один из миров, поднял над ней сушу, дал ветру направление и позволил облакам скрывать свет.

Потом возникла жизнь.

Сначала она была почти незаметна. Она не понимала себя, не видела неба и не страшилась исчезновения. Она просто тянулась туда, где могла сохраниться. Я менял её, усложнял, наделял чувствами, болью, голодом и стремлением продолжить себя. Мне казалось удивительным, что крохотное существо, не знавшее ничего о сотворившей его воле, сопротивлялось смерти с большей решимостью, чем я когда-либо проявлял в отношении собственного существования.

Я создал людей последними.

Впоследствии они решили, что это было знаком особой любви. Они представляли, будто я долго готовил для них землю, будто горы были подняты ради их дорог, реки проложены ради их городов, а звёзды рассыпаны по небу, чтобы им было легче находить путь во тьме. Я никогда не исправлял их заблуждения. В нём было больше утешения, чем в правде.

Я создал людей не потому, что мир нуждался в них. Мне хотелось увидеть существо, способное понять собственную краткость.

Всё живое избегало смерти, но только человек заранее знал о ней. Он видел, как стареют другие, находил останки тех, кто жил до него, замечал изменения в собственном теле и всё равно продолжал строить дома, сажать деревья, рожать детей и давать обещания. Люди умели вкладывать годы труда в то, чего сами могли не увидеть завершённым. Они знали, что потеряют друг друга, и всё же сближались. Вначале это казалось мне ошибкой, случайным несовершенством разума, который не мог заставить чувства подчиниться знанию.

Позднее я понял, что именно в этой ошибке скрывалось то, чего мне всегда недоставало.

Тысячелетиями я наблюдал за людьми сверху. Они рождались, взрослели и исчезали так быстро, что первое время я почти не отличал отдельных жизней. Города казались мне живыми существами. Они разрастались, болели, меняли облик, пожирали соседей. Народы двигались по земле, словно стада, увлекаемые голодом, страхом и надеждой. Человеческая история представлялась мне одной непрерывной жизнью, в которой отдельные имена не имели значения.

Я видел войны и прекращал некоторые из них. Я видел болезни и уничтожал их, когда они становились слишком прожорливыми. Я посылал дожди на высохшие поля и отводил бури от кораблей. Иногда люди замечали моё вмешательство и называли его милостью. Иногда я позволял несчастью совершиться, и тогда они называли меня жестоким или равнодушным. Их благодарность и ненависть были одинаково непродолжительны. Через несколько поколений они забывали и чудо, и бедствие, а на месте старых храмов строили новые.

Поначалу мне нравилось, когда они обращались ко мне. Их молитвы заполняли безмолвие, окружавшее меня с самого начала. Я различал каждую просьбу, каждый страх, каждую надежду. Миллионы голосов поднимались ко мне одновременно, но никто из говоривших не знал, слышу ли я его. Ни один не ожидал ответа, который можно было бы услышать обычным слухом. Люди говорили не со мной, а с собственным представлением обо мне.

Со временем молитвы стали повторяться. Менялись слова и имена, но не менялись желания. Люди просили сохранить тех, кого любили, вернуть тех, кого уже потеряли, наказать виновных, простить виновных, даровать долгую жизнь или поскорее завершить мучение. Они хотели, чтобы мир сделал исключение именно для них. Я понимал это стремление, хотя сам создал законы, перед которыми все должны были оставаться равны.

Я мог исполнить любую молитву. Однако исполнение одной почти всегда становилось несчастьем для другого. Спасённый воин возвращался в битву и убивал того, кто тоже просил о спасении. Дождь над одним краем оборачивался наводнением ниже по течению. Жизнь, продлённая за естественный предел, нередко становилась тяжестью и для человека, и для тех, кто был вынужден смотреть, как его разум исчезает раньше тела. Мир оказался слишком тесно связан, чтобы милость оставалась простой.

Я начал вмешиваться реже. Люди решили, что я покинул их.

В действительности я всё ещё находился повсюду. Я чувствовал каждое зерно, прораставшее под землёй, каждую волну, разбивавшуюся о берег, каждую кровь, проливавшуюся на камни. Я знал, где упадёт следующий лист и кто сделает последний вдох до наступления ночи. Ничто не могло удивить меня, поскольку всё существовало внутри моей воли.

Так я впервые узнал скуку.

Она отличалась от пустоты, предшествовавшей миру. В пустоте ещё могла скрываться возможность. Скука приходила после того, как все возможности становились известны. Я видел начало любого пути и уже знал, где он завершится. Мне не требовалось ждать урожая, поскольку я чувствовал каждое будущее зерно. Мне не нужно было гадать, выживет ли ребёнок, отправившийся зимой через горы. Я знал направление ветра, прочность льда и тот миг, когда у него начнут неметь пальцы.

Люди считали знание даром. Для меня оно стало стеной, за которой не оставалось ничего неожиданного.

Я пробовал создавать новые земли, новых существ, новые законы. Всё это занимало меня ненадолго. Создатель не способен по-настоящему удивиться собственному творению, пока сохраняет полный контроль над ним. Даже свобода, которую я дал людям, была свободой лишь с их стороны. Я видел все дороги, по которым они могли пройти, и понимал причины каждого выбора раньше, чем он совершался.

Тогда я впервые захотел не знать.

Я выбрал небольшое тело, достаточно крепкое, чтобы не умереть от первой болезни, но ничем не примечательное. Я уменьшил собственное присутствие, оставив большую часть себя за пределами человеческого сознания. Я не мог уничтожить свою природу, однако мог отгородиться от неё, как человек отгораживается стеной от зимнего ветра. Я сохранил память о том, кем являлся, но отказался видеть будущее и слышать мысли всех живых существ.

Это оказалось страшнее, чем я ожидал.

Первое мгновение в человеческом теле принесло боль. Воздух обжёг лёгкие. Сердце билось слишком быстро и слишком громко. Свет резал глаза. Земля была холодной и твёрдой, одежда натирала кожу, а собственные кости казались хрупкой клеткой. Я знал устройство тела лучше любого лекаря, но знание не облегчало его тяжести. Раньше я чувствовал мир целиком. Теперь он касался меня лишь там, где заканчивалась кожа.

Я лежал на склоне холма и смотрел в небо, которое сам когда-то растянул над землёй. Впервые оно казалось далёким.

Этот мир находился внутри меня, но я больше не мог дотянуться до облаков простым намерением. Я видел лишь небольшой участок неба, ограниченный холмом и ветвями. Ветер больше не был движением воздуха, известным мне во всех своих направлениях. Он стал холодом на лице. Солнце перестало быть массой раскалённого вещества и превратилось в тёплое пятно на закрытых веках.

Я назвал себя Ивеном.

Имя не имело скрытого значения. Я услышал его много веков назад от умирающего человека, которого никто не успел запомнить, и сохранил по причине, непонятной даже мне. Возможно, это была первая жизнь, показавшаяся мне слишком короткой, чтобы исчезнуть бесследно. Я взял её имя, не задумываясь, что тем самым уже начал нести память о другом.

С холма я увидел посёлок у реки. Его окружали яблоневые сады, тёмные от сырости крыши и поля, на которых оставалась стерня после недавнего урожая. Посёлок назывался Вереск, хотя вереска поблизости почти не росло. Когда-то его было много, но люди вырубили заросли, расширяя пастбища. Название пережило то, чему было обязано своим появлением. Позднее я часто вспоминал об этом.

Я пришёл туда осенью.

Люди приняли меня без особого интереса. В те годы через Вереск проходила дорога к северным рудникам, и чужаки не были редкостью. Я притворился человеком, потерявшим дом далеко на востоке. Это оказалось почти правдой. Дома у меня никогда не было, если не считать весь мир, а весь мир слишком велик, чтобы в нём можно было почувствовать себя дома.

Мне позволили ночевать в пустующем сарае за старой мельницей. За это я таскал мешки с зерном, чинил ограды и очищал русло от веток. Я мог бы сделать всё одним усилием воли, но заставлял руки работать медленно. К вечеру они дрожали от усталости, кожа на ладонях трескалась, спина ныла. Я обнаружил, что усталость приносит странное облегчение. Она сужала мысли до простых потребностей. После тяжёлого дня мне хотелось есть и спать, а не размышлять о вечности.

Именно у мельницы я встретил Лана.

Он был старше тела, которое я выбрал для себя, хотя младше меня на бесчисленное количество лет. У него были широкие ладони, неровно сросшийся после давнего перелома нос и привычка хмуриться, когда он занимался даже самой простой работой. Он отвечал за мельничное колесо, но умел чинить почти всё, к чему можно было приложить дерево, камень или железо. В Вереске редко выбрасывали сломанные вещи, пока Лан не признавал их окончательно бесполезными.

Он не пытался узнать моё прошлое. Возможно, его не интересовало, кем я был до появления в посёлке. Это отличало его от людей, которых я наблюдал прежде. Большинство стремилось объяснить незнакомца, подобрать ему место среди уже известных историй. Лан позволил мне оставаться неизвестным. Он просто показывал работу, а затем проверял, насколько хорошо я её выполнил.

Я допустил множество ошибок.

Мне было известно всё о свойствах древесины, но я никогда не держал рубанок. Я знал, как растут деревья, как вода поднимается по их стволам и как меняется плотность годовых колец, однако не умел провести лезвием так, чтобы не вырвать волокна. Я понимал устройство человеческих пальцев, но не мог заставить их слушаться с необходимой точностью. Лан переделывал за мной молча, и в его молчании не было ни насмешки, ни благоговения.

Впервые кто-то относился ко мне не как к основателю мира, не как к судье.Для него я был человеком, который плохо держал инструмент и мог научиться держать его лучше.

Мейра появилась позднее. Она жила вместе с матерью у дальнего края садов и выращивала травы, которыми лечила лихорадку, воспаление и боль. Её знания были неполными, некоторые средства помогали случайно, а некоторые приносили больше вреда, чем пользы. Вначале мне трудно было смотреть, как она ошибается. Я знал, какое растение очищает кровь, какое заставляет сердце остановиться, какое только кажется полезным из-за запаха. Мне стоило больших усилий не поправлять её постоянно.

Постепенно я понял, что она не просто повторяла знания, полученные от матери. Она наблюдала. Сравнивала. Запоминала, после каких настоев людям становилось лучше, а после каких они лишь крепче засыпали, не избавляясь от болезни. Она записывала результаты на обрывках старой бумаги, хотя многие в Вереске считали это пустой тратой времени. В её работе было то, чего прежде я не замечал в человеческом знании. Оно росло не из полноты, а из признания собственного незнания.

Третьим был Нер.

Он переправлял людей через реку и почти всю жизнь провёл на воде. Его лодка была старше него и протекала в трёх местах, которые он каждый год собирался починить основательно, но ограничивался очередной заплатой. Нер умел неподвижно смотреть на течение так долго, что рядом с ним даже мне становилось неловко нарушать тишину. Позднее я узнал, что он потерял в реке младшего брата, когда был ребёнком. После этого вода стала для него одновременно работой, домом и напоминанием.

Мы не называли себя друзьями.

Люди редко замечают момент, когда чужой человек становится частью их жизни. Это происходит не в день знакомства и не после какого-то особенного поступка. Просто однажды чьё-то отсутствие начинает менять форму дня.

Лан привык оставлять для меня работу, которую не хотел поручать другим. Мейра начала приносить мне свои записи, поскольку я умел читать старые обозначения растений. Нер стал ждать меня по вечерам у лодки, даже когда переправа уже закрывалась. Мы проводили время вместе не из необходимости и не ради общей цели. Иногда мы работали, иногда шли вдоль реки, иногда сидели возле мельницы и смотрели, как темнеет вода.

Сначала я ожидал, что за этой близостью последует нечто большее. Мне казалось, дружба должна привести к откровению, обещанию или событию, после которого станет ясно, зачем мы встретились. Я привык видеть в каждой человеческой жизни завершённую линию, а в каждом знакомстве искать причину. Однако дни проходили, не превращаясь в великие воспоминания. Мы чинили крышу после бури, собирали яблоки, вытаскивали из грязи телегу, хоронили старую собаку, принадлежавшую мельнику. Ничто из этого не меняло мир.

Меняло меня.

Я начал ждать вечеров, хотя прежде ожидание казалось мне бессмысленным. Я знал, что Лан появится у мельницы, но теперь не был уверен. Он мог задержаться, заболеть или решить провести время с кем-то другим. Эта неопределённость вызывала беспокойство, а беспокойство делало встречу настоящей. То, что не было гарантировано, приобретало вес.

Однажды Лан не пришёл.

В тот день я впервые почувствовал обиду. Она показалась мне недостойной и мелкой. Создатель мира сидел возле старого мельничного колеса и злился из-за того, что один человек предпочёл провести вечер не с ним. Я мог увидеть, где находится Лан, стоило лишь приоткрыть ту часть сознания, которую сам от себя скрыл. Я не сделал этого. На следующее утро выяснилось, что он помогал вдове чинить обрушившуюся стену.

Моё раздражение не исчезло сразу. Я обнаружил в себе неприятное желание оказаться нужнее других. Мне хотелось, чтобы Лан выбрал меня, хотя ему не приходилось выбирать. Я воспринимал дружбу как доказательство собственной значимости. Раньше миллионы людей молились мне, но ни одна молитва не могла убедить меня, что я кому-то по-настоящему нужен. Теперь отсутствие одного человека ранило сильнее, чем забвение целых народов.

Мейра первой решила покинуть Вереск.

За несколько лет её записи заполнили два толстых свёртка. Местный торговец рассказал ей о школе лекарей в городе за южными горами. Туда принимали немногих, а обучение стоило столько, сколько её семья не смогла бы заработать за десятилетие. Мейра продала часть сада, отдала дом родственникам и приготовилась к дороге.

Я видел, как она складывала сушёные растения, одежду и бумаги в небольшой сундук. Она двигалась спокойно, но каждый предмет укладывала слишком медленно. В её пальцах чувствовался страх, хотя лицо оставалось сосредоточенным. Я понимал, что она может не добраться до города. В горах уже выпадал снег, дороги становились опасными, а среди сопровождавших обоз людей двое собирались ограбить остальных на первом безлюдном перевале.

Мне не требовалось вмешиваться явно. Я мог заставить их заболеть, изменить погоду или послать случайного всадника навстречу обозу. Я мог даже вложить в сознание Мейры решение остаться. Никто не заметил бы моего прикосновения.

В ту ночь я долго стоял у сада.

Мне казалось, что Мейра совершает ошибку. Вереск нуждался в ней. Её мать старела. Лан привык к её присутствию. Нер всегда приносил ей первую рыбу весеннего улова. Я тоже нуждался в ней, хотя не хотел признавать это главным доводом.

За этими разумными причинами скрывалось простое желание оставить всё неизменным.

Я создал время, чтобы мир мог двигаться, а теперь ненавидел его за то, что оно забирало у меня знакомую форму жизни. Я хотел стать человеком, но надеялся получить лишь человеческую близость, не принимая человеческой утраты. Мне казалось несправедливым, что дружба не давала права задержать друга.

Утром Мейра уехала.

Я проводил обоз до старого каменного моста. Она несколько раз оглянулась на сады, реку и крыши Вереска, но не вернулась. Я не открыл ей, кем являюсь. Не предложил защиты. Не изменил дорогу. Лишь после её отъезда я незаметно заставил снег на перевале растаять на несколько дней раньше. Тогда я ещё убеждал себя, что это не вмешательство в её выбор, а всего лишь небольшая помощь.

Без Мейры посёлок не опустел. Это удивило меня сильнее, чем должно было.

Люди продолжали просыпаться, топить печи, работать и спорить о цене зерна. Больные обращались к её матери, а затем к женщине из соседнего посёлка. Сад купила молодая семья, вскоре вырубившая часть старых яблонь. На месте, где Мейра сушила травы, поставили навес для телеги. Её отсутствие ощущалось во множестве мелочей, но жизнь не остановилась.

Мне долго казалось, что продолжение жизни унижает того, кто ушёл. Я думал, настоящая привязанность должна оставлять после себя пустоту, которую никто не сможет заполнить. В противном случае близость казалась недостаточно глубокой.

Я ещё не понимал, что незаживающая рана не является лучшим памятником человеку.

Прошло семь лет.

Лан женился. Он построил дом на северной окраине, где земля весной превращалась в грязь, зато из окон было видно реку. В доме появились дети, сначала один, затем второй. Лан стал реже приходить к мельнице по вечерам. Его время больше не принадлежало только работе и друзьям. Он спешил домой, носил на плечах сонного ребёнка, чинил игрушки, укреплял крышу и откладывал монеты на новую печь.

Я радовался за него и одновременно чувствовал себя оставленным.

Эти два чувства не уничтожали друг друга. Они существовали рядом, делая меня ещё более похожим на человека. Я мог искренне желать Лану счастья и всё же скучать по тем годам, когда его жизнь была устроена иначе. Иногда я ловил себя на надежде, что семейные обязанности окажутся для него тяжёлыми и он снова начнёт проводить больше времени со мной. Мне становилось стыдно от собственного желания, но стыд не заставлял его исчезнуть.

Я видел, как дружба меняется без согласия тех, кого связывает. Она не всегда заканчивается ссорой, предательством или смертью. Иногда один человек просто начинает вставать раньше, другой уезжает дальше, третий обретает новую заботу. Места, прежде принадлежавшие друзьям, заполняются детьми, работой, усталостью и другими людьми. Никто не принимает решения отдалиться. Расстояние возникает из множества маленьких выборов, каждый из которых сам по себе кажется правильным.

Мне хотелось вернуть прежние вечера, но прежние вечера существовали лишь потому, что тогда мы были другими. Повторить их означало бы потребовать от Лана отказаться от всего, что появилось после.

Нер оставался рядом дольше остальных.

Он не женился, не покинул Вереск и не сменил работу. Каждый год его волосы становились светлее, спина сильнее сгибалась, а движения теряли прежнюю точность. Лодка старела вместе с ним. Мы заменили в ней почти каждую доску, но он продолжал считать её той же лодкой. Я часто думал, что человеческое тело устроено похожим образом. Оно непрерывно меняется, теряет части себя, создаёт новые, а человек всё равно чувствует себя тем, кем был прежде.

Моё тело не старело.

Первые годы никто не замечал этого. Затем я начал понемногу изменять внешность, добавляя седину, морщины и медлительность. Это было похоже на плохо исполненную роль. Я изображал возраст, не чувствуя его внутри. Мои суставы не болели перед дождём, зрение оставалось острым, память не тускнела. Лан иногда смотрел на меня с подозрением, но никогда не пытался получить объяснение.

Я не знал, было ли его молчание доверием или страхом разрушить привычную правду.

Однажды зимой Нер не пришёл к переправе. Я нашёл его дома, лежащим возле погасшей печи. Его дыхание было тяжёлым, кожа приобрела сероватый оттенок. Внутри лёгких скапливалась жидкость, сердце работало неровно, а кровь двигалась слишком медленно. Человеческий лекарь не смог бы спасти его.

Я мог.

Мне достаточно было коснуться его груди и приказать телу восстановиться. Я мог вернуть прочность сердцу, очистить лёгкие и продлить его жизнь ещё на десятки лет. Я уже делал подобное для незнакомцев, когда был далёким богом. Тогда их дальнейшие судьбы не касались меня.

Теперь на постели лежал мой друг.

Я положил ладонь ему на грудь и впервые за много лет позволил силе приблизиться к поверхности. Сердце Нера отозвалось. Оно могло стать молодым. Мне оставалось лишь завершить начатое.

Нер открыл глаза.

Он не знал моей природы, но почувствовал происходящее. Возможно, всякий человек узнаёт прикосновение жизни, когда уже приготовился её отпустить. Он накрыл мою руку своей и медленно отвёл её в сторону.

Это движение было слабым, почти бессильным. Я мог не подчиниться. Мог решить, что болезнь лишила его ясности, что страх говорит вместо него или что он просто не понимает ценности предложенного дара. Я был создателем его тела и знал о нём больше, чем он сам.

Но его жизнь не принадлежала мне.

Эту мысль я принял не сразу.

Я убрал руку, однако не смог позволить времени идти дальше. Незаметно для себя я остановил его вокруг дома.

Огонь в печи замер, не успев разгореться. Снежинки за окном повисли в воздухе. Сердце Нера осталось между двумя ударами. Он не умирал, но и не жил. Всё, что я любил в нём, сохранилось, защищённое от следующего мгновения.

Первые часы мне казалось, что я нашёл выход.

Смерть не могла забрать его, пока я удерживал время. Мне не требовалось исцелять его против воли. Я просто откладывал конец, не меняя решения. Мир за пределами дома продолжал существовать, а внутри оставалось последнее мгновение нашего общего прошлого.

Потом я заметил тишину.

Она отличалась от спокойствия. В ней не было возможности продолжения. Огонь не грел. Снег не падал. Нер не мог открыть глаза, вспомнить реку или почувствовать мою руку. Я сохранил его тело, лишив всего, ради чего хотел его сохранить.

На второй день остановка начала распространяться.

Птицы замирали над крышей. Вода в ближайшем колодце перестала колебаться. Люди, проходившие по дороге, замедлялись, словно забывали, куда направлялись. Время было не рекой, которую можно перегородить в одном месте. Оно связывало всё живое. Задержав уход одного человека, я начал отнимать движение у тех, кто оставался.

На третий день я отпустил его.

Огонь в печи дрогнул. Снег коснулся земли. Сердце Нера завершило удар и после короткой паузы попыталось начать следующий.

Я сидел рядом, пока его дыхание становилось всё тише. Я мог спасти его до самого последнего мгновения. Возможность не исчезала. Она оставалась во мне тяжёлой, невыносимой силой. Мне пришлось не один раз отказаться от чуда, а делать это с каждым его вдохом.

Когда Нер умер, мир не изменился.

Река продолжила движение подо льдом. Где-то лаяла собака. В доме напротив ребёнок плакал из-за разбитой чашки. Лан шёл по улице, ещё не зная о случившемся. Снег падал на крышу и таял возле дымохода.

Я ненавидел мир за эту невозмутимость.

Мне казалось, смерть Нера должна была оставить след во всём существующем. Вода, которой он посвятил жизнь, должна была остановиться. Небо должно было потемнеть. Люди должны были почувствовать, что исчез кто-то неповторимый.

Но мир не умел выделять одну утрату среди остальных. В ту же минуту умерли сотни людей, животных и растений. Сотни других родились. Для мира смерть Нера была частью движения, которое я сам когда-то создал.

Для меня она стала границей.

После похорон я покинул Вереск.

Лан пытался удержать меня. Он приходил к моему дому, помогал собирать вещи, несколько раз откладывал работу, словно надеялся, что задержка изменит моё решение. Я видел, как он устал и постарел. Его старший ребёнок уже помогал на мельнице. В волосах Лана появилось больше седины, чем я добавил себе искусственно.

Я мог остаться ради него.

Однако во мне росла обида, не имеющая отношения к Лану. Я смотрел на него и заранее видел будущую смерть. Любая улыбка напоминала о том, что однажды исчезнет. Каждая встреча уже содержала расставание. Я начал воспринимать близость как медленное приближение боли.

Мне хотелось вернуться к состоянию, в котором отдельные жизни не имели веса.

Я ушёл ночью, не простившись.

За пределами посёлка я снял ограничения, наложенные на собственное сознание. Мир обрушился на меня целиком.

Я снова почувствовал все моря, леса, города и живые тела. Услышал молитвы, крики новорождённых, предсмертные мысли, шум крыльев, треск льда и движение корней под землёй. В одно мгновение я узнал всё, что произошло за годы моей человеческой жизни. Увидел войны, о которых не слышал, страны, сменившие правителей, остров, исчезнувший под водой, и новый город, выросший возле дороги, по которой когда-то прошла Мейра.

Я нашёл её сразу.

Она была жива.

Мейра добралась до южного города, училась, работала в больнице, пережила эпидемию и спасла множество людей. Она вышла замуж за мастера, изготавливавшего стеклянные сосуды, родила дочь и потеряла младшего сына в раннем детстве. После его смерти она несколько лет не могла вернуться к работе, затем всё же вернулась. Она написала трактат о лечении заражённых ран, который другие лекари сначала отвергли, а позднее начали использовать. К моменту, когда я снова увидел её, она была пожилой женщиной и почти не вспоминала Вереск.

Меня это ранило.

Я хотел, чтобы годы нашей дружбы оставались для неё столь же важными, как для меня. В моей памяти они не потускнели ни на миг. Я мог восстановить каждый вечер у мельницы, каждый жест, каждый запах дождя. Для Мейры эти годы стали лишь частью далёкой молодости. В её жизни появилось слишком многое, чтобы Вереск оставался центром.

Я едва не принял это за предательство.

Потом увидел, как она перебирает старые записи. Среди них сохранился лист с моими исправлениями названий растений. Мейра задержала на нём пальцы, но не испытала той боли, на которую я почему-то рассчитывал. Она просто вспомнила человека, когда-то помогавшего ей, и продолжила работу.

Этого оказалось достаточно.

Я понял, что человек может сохранить влияние другого, не сохраняя постоянной скорби по нему. Мейра не забыла меня полностью, но и не обязана была носить моё отсутствие как рану. Наши годы в Вереске не стали ложными лишь оттого, что её жизнь продолжилась.

Несколько дней я наблюдал за ней издалека. Она не знала этого. Я не хотел возвращаться молодым и неизменным в её старость. Такое появление заставило бы её пересмотреть прошлое, усомниться в памяти и, возможно, поклониться мне. Я хотел встретить друга, но мог явиться только как чудо.

Впервые моя божественная природа показалась мне не силой, а расстоянием.

Я ушёл, не показавшись.

После этого я поднялся над временем и увидел смерть Лана. Она ещё не произошла, но лежала впереди, ясная для меня, как уже завершённое событие. Он должен был прожить ещё одиннадцать лет, увидеть свадьбу дочери, потерять жену, передать мельницу сыну и умереть весной возле окна, выходившего на реку.

Я мог изменить это будущее.

Я мог убрать смерть из мира.

Мысль возникла не как мудрое решение, а как отчаяние. Я создал смертность, считая её условием перемены. Теперь она казалась мне жестокостью, которую можно исправить. Люди веками просили меня об этом. Я мог наконец ответить на все молитвы сразу.

Я представил мир без смерти.

Сначала он показался прекрасным. Дети больше не умирали. Родители не хоронили их. Друзья не расставались навсегда. Любая болезнь становилась временной, любое ранение заживало, старость останавливалась у границы, за которой начиналось разрушение.

Но время продолжало идти.

Никто не освобождал места для тех, кто рождался позже. Земля заполнялась живыми. Города поглощали поля, леса исчезали, реки меняли русла под тяжестью поселений. Люди переставали решаться на перемены, поскольку у них всегда оставалось завтра. Обещания теряли цену, расставания становились бесконечными, ошибки больше не требовали исправления сейчас.

Те, кто любил друг друга, не всегда сохраняли любовь. Вечность не делала чувства вечными. Она лишь лишала людей возможности завершить отношения окончательно. Старые обиды переживали государства. Враги не исчезали. Тираны не уступали место наследникам. Страх перед смертью сменялся страхом перед бесконечностью.

Некоторые просили бы меня вернуть конец.

Я увидел и другой вариант, в котором перестали рождаться дети. Мир сохранял существующих, но утрачивал новых. Люди жили веками, повторяя одни и те же мысли, пока память не превращалась в тяжёлый склад прошлого. Никто не смотрел на землю впервые. Никто не задавал старых вопросов с новой искренностью. Человечество становилось похоже на меня.

Тогда я понял, что хотел избавить мир не от смерти, а от собственной боли.

Я был готов изменить судьбу всех живых, лишь бы не научиться отпускать нескольких дорогих мне людей.

Создатель легко принимает эгоизм за милосердие. Его желание становится законом, а потому некому указать, что этот закон родился из страха.

Я оставил смерть в мире.

После этого я долго не возвращался к людям. Я наблюдал за ними издалека, но уже не мог смотреть так, как прежде. Каждая жизнь, прежде казавшаяся мгновением, теперь представлялась мне целым миром, ограниченным кожей и памятью. Я знал, что за каждым исчезнувшим именем оставались люди, для которых оно значило столько же, сколько Нер значил для меня.