Сердце, покрытое мхом

Сердце, покрытое мхом

Ты помнишь то, чего не было?

Ты чувствуешь себя чужим?

Ты тоскуешь по миру, которого нет?

***

Твой лес окутала мгла. В норке стала скапливаться темнота. Она путалась в сетке паутины, что заменяла собой полки и держала на себе бытовые приборы. Загрязнила капельки питьевой росы из твоего мшистого колодца. Солнце, что и так с трудом пробивалось к такому крохотному созданию, как ты, вовсе потерялось и едва отсвечивало в кажущихся призрачными кронах.

Звери пропали. Ты ведь это заметил? Ни любопытных мышей, что то и дело норовили прибрать твою норку к своим лапкам, ни местного оленя-великана, что частенько разрушал могучими копытами своды скрытого в земле жилища. Стало спокойнее. Но спокойствие это вызывало тревогу.

Твой мир – он крохотный, как и ты сам. Жизнь твоя – суетливая беготня. С самого утра собираешь росу с травинок. Волочишь тяжёлые ягоды через заросли травы и сухие ветки. Удаляешь лишние слои дёрна, чтобы норка вся не поросла мхом. Прислушиваешься – не один ли ты в этой суете? Может, больше не один?

Ты – часть этого мира. Микроскопическая. Что осознаёт его сильнее, чем проживает в действительности. Но кого это должно волновать? Нет, твоя жизнь не заметнее волчьего дерьма. Но твоя жизнь и твой способ её наблюдать – самое дорогое, что у тебя есть.

Комочек посмотрел на своё отражение в крупной капле росы. Глазки – кривоватые янтарные кусочки на мшистой головке, что была частью пушистого зелёного тельца. Пальцы – тонкие оголённые косточки. Рот – полоска с торчащими кривым рядом зубков.

Мгла добралась и до этой капли. Зародилась внутри и растеклась, сделав воду грязной. Так и не успел испить. Только пальцами коснулся глади. Рябь прошла. Грязная. Пугающая.

Оглянулся на свою норку. Мшистый порожек, да и лавка тоже – темнели, желтели прямо на глазах. Того и гляди, и сам пожелтеешь. Изжило себя это место. Уходить пора с насиженных мест.

Комочек задумался: что взять с собой в путь? Ведь путь нелёгок. Тяжко будет. А что мне нужно от этой жизни? Сложно. Может, дело в том, чтобы не загружать, а разгружать? Дать лёгкость ногам, да и душу облегчить. Звучит проще.

Костяные пальчики вонзились в грудь, зашарили по содержимому. Что там у нас? Сверху – всё самое простое, веса особого не имеющее. Глубже. Согнулся, погружаясь сам в себя. Надо бы запустить внутрь светляка – темень-то какая!

Выудил шапочку от жёлудя. Покрутил, поскрёб пальцами. На вкус попробовал. Горькая. Пахнет землёй и несбывшейся мечтой – увидеть воду бескрайнюю, солёную, где от солнца нужно беречь свою мшистую головушку и такой вот шапочкой прикрывать.

Решил – нужно складировать. Опись составить. Оставить на паутинке. Авось кому сгодится. Музей твоих тяжёлых ценностей. Тебе-то совсем не до того, понимаю.

Ожидаемая лёгкость в лапках не появилась. Ещё попытка.

Листик кленовый. Засохший. Но крепкий. Костяшки заскребли по нему, вспоминая. Когда Комочек был совсем маленький – представлял, как заберётся повыше и полетит на этом листочке, как на дельтаплане, по всему лесу. А сейчас… Комочек поглядел на вековые деревья. Глупый маленький комок. Хорошо, что стал большим и умным. Листок отправился на паутинку.

Уже легче. Но вот ещё предмет. Сухоцвет. Кусочки янтаря вместо глаз заинтересованно сверкнули. Как будто костяные пальчики уже держали этот букет когда-то давно. Робко. Пах он бесконечной печалью и тоской. Этот предмет был одним из самых тяжёлых в коллекции. Комочек вздохнул и аккуратно водрузил сухоцвет на паутинку, трепетно провёл костяшками, прощаясь.

Достаточно. Пора, Комочек. Поправил дыру в груди, прикрыл мхом. Оглянулся напоследок на норку, что покрывалась серостью и желтизной. Кивнул сам себе и побежал.

Бежал через густую траву. Перепрыгивал огромные для него ветки. На ходу умывался и пил ещё не успевшую покрыться тьмой росу. Вылетев из густого кустарника, врезался во что-то огромное, угасающее. Тепло от него медленно растворялось в холодном лесном воздухе.

Взобрался на кочку, чтобы получше рассмотреть. Олень. Тот самый, что случайно портил его уютную норку. Глаза – пустота и холод. Рога покрылись сеткой трещин. Тело – на глазах покрывалось густым жёлтым мхом.

Ещё несколько минут – и величественное существо стало лишь памятником бывшему себе. А оставшись за спиной убежавшего Комочка – и вовсе рассыпалось в пыль, как и весь лес, тонущий во мгле.

Ты устал. Крохотные ножки твоего мимолётного существования запутались в траве. Комочек остановился перевести дух, содрать путы с пушистых ножек. И тогда почувствовал укол. Не просто в спину. Внутрь.

Мшистая кожица его стала покрываться мелкими грязными капельками. Зелёные ворсинки топорщились от ужаса. Тусклые лучи мутного света, что с трудом пробивался сквозь далёкие кроны деревьев, стали нечёткими, словно нарисованными гуашью. Пылинки танцевали в них, устремляясь всё выше, дразня своим танцем беспомощного Комочка. Тени стали густыми. Пустыми. Создавали пугающее ощущение, что, наступив на одну из них, провалишься в бездну и вечность проведёшь в ней, завидуя участи несчастного оленя. О пушистый бедолага, ты не подозреваешь, насколько ты прав.

Он мог обернуться. Но не хотел. Он чувствовал спиной. Чувствовал каждой порой своего существа. Нечто позади него устремило к нему свой хищный взгляд. Указало на него своим пальцем, зафиксировав его присутствие в этом мире. Да, оно тоже ВИДИТ. Оно подобно тебе, или ты подобен ему?

Замерли оба. Немой диалог. Комочек ждал свой шанс – когда существо отведёт взгляд. Существо, что скрывалось за его спиной, ждало шаг. Ощущение, как в том сне: ужасающий восторг.

Неужели вы так и не узнали друг друга?

Комочек не видит – слышит, как что-то с едва уловимым шелестом падает на землю. Но ощущение пронзившего его взгляда не исчезает. Невидимая игла лишь тихонько вибрирует внутри, легонько касаясь махонького сердечка. Ты здесь из-за него. Я здесь из-за него.

Выпавший из рук существа сухоцвет остался лежать на листочке прижатого к земле папоротника. Паутина всё ещё трепыхалась на нём.

Комочек почувствовал: игла медленно вонзалась глубже. Прошла насквозь. Сердце – безумный ударный ритм. Комочек мотнул головой, сбрасывая капельки пота. Хруст. Где-то в стороне. Веточка.

Игла на миг покинула тело. Комочек оглянулся. Бегло. Инстинктивно. И упёрся взглядом в затылок существа. Пошатнулся от неожиданности. Мшистый, зелёный, пушистый затылок, пахнущий сырой землёй и его собственным, кислым страхом.

Существо встало как вкопанное. Ты поймал его. Теперь оно было сковано пронзившей его иглой. Комочек пятился. Только его кусочки янтаря вместо глаз судорожно перемещались по пришельцу. Тельце из мха. Кисти и стопы с пальцами – оголённые косточки. Он похож? Или такой же?

Ступай аккуратно, Комочек. И не моргай. Ситуация не под контролем. Каждый шаг назад – и мгла, что продолжала заполнять лес, делает удвоенный рывок. Очень скоро существо растворилось в ней. Но не как олень-великан. Тот стал пылью. А двойник медленно погрузился в чёрную воду. И Комочек понял:

– Дитя пустоты…

Ты падаешь у ручья, что кажется тебе широкой бурной рекой. В груди – чёрная дыра поглощающего тебя страха. Костяные пальчики царапают влажную почву. Рот жадно хватает прохладный воздух. Ты в ужасе, Комочек. Теперь ты не просто хочешь обернуться – ты боишься НЕ оборачиваться. Двойник, что страшнее самой мглы, от которой ты так стремительно бежал…

Но чего ты так боишься? Я покопаюсь в твоих поросших мхом мыслях, знаю, ты не против.

Комочек сел, подобрав под себя пушистые коленки, то и дело оборачиваясь. Сил не было – страх парализовал, сомкнул в оковах. Кусочки янтаря в глазах блестят влагой. Мшистое тельце вымазано в грязи, налипли сухие травинки и мелкие веточки. Комочек бросил взгляд в своё отражение и отпрянул, испугавшись его.

Но почему? Почему так страшно? Почему сейчас? Этот ужас – от одной только мысли, что можно столкнуться взглядом с двойником… А может быть, он и не двойник? Может, двойник – я? Может, он пришёл за мной? А мгла – лишь предвестник, знамение перед разрушением моего мира?

Да, я трус. Но у меня есть причина. Я живой. Кто из нас не боится? Мошка, попавшая в сети к пауку? Мышка, которую уносит в цепких лапах сова? Может, олень, что погибал заживо – долго, мучительно… Я не видел, но я знаю. Неужели не должно быть страшно что-то терять? Почву под ногами. Себя…

Я боюсь – потому что хочу жить. Мой страх – мой двигатель. Мой путь к свету. Я буду вспоминать это всё в своей новой уютной норке, попивая чистейшую росу и умываясь солнечным светом. Мох на моём лице станет седым. Я покроюсь паутиной. Жучки набьют моё брюхо. Но я не уйду. Я не уйду…

Комочек поднялся и робко ступил в холодную воду. Костяные пальчики на ногах сжались от холода. Отражение дрожало, казалось, с ним дрожит и сам Комочек. Его незыблемое оправдание, казалось, трепетало вместе с ним.

«Нет, я жив. Я существую – здесь и сейчас…» – решил про себя Комочек.

Шум ручья приносил с собой звуки. Звуки становились буквами. Буквы складывались в слова. Комочек вздрогнул и замотал головкой, стараясь не слушать. Ударял лапками по воде, в попытках не слышать. Но на самом деле их не приносило течением: слова эхом отдавались прямо в его пушистой голове.

– Вернись к нам… Пожалуйста, вернись…

Комочек окунул лицо в кусающую холодом воду. Закричал. Но не заглушил. Его оправдание – захватив в охапку браваду – унеслось течением куда-то вдаль по серебристой нити.

Нет, Комочек. Себя ты не обманешь. Больше не обманешь.

Ты убегаешь от голосов, что рвут твоё мшистое подсознание изнутри. Костяные ножки быстро устают. А в голове словно зародилась маленькая чёрная дыра. Твой поход становится инерцией. Ведомой страхом. Иллюзией, что движение тебя спасёт. Излишняя суета.

Ты идёшь по берегу ручья, потому что это твой единственный ориентир. Единственный путь. Куда бы он ни вёл. Ты так увлечён, что не сразу замечаешь хруст стекла под ногами. Зато стёкла замечают тебя.

Горлышко от разбитой бутылки взволнованно забренчало:

– Вот он! Он пришёл! Он вспомнил!

Силуэт, покрытый мхом, с костяными ручками и ножками, казалось, не сразу заметил, как под ногами хрустит стекло. Остановился. Отстранённо поглядел под ноги. Костяные пальчики поскребли по стёклышкам. Янтарные глазки забегали по осколкам. Посмотрел на горлышко разбитой бутылки – бутылочное колечко. То завибрировало. Рябь пошла по воде.

– Иди же ко мне! Вспоминай!

Комочек, поскальзываясь на битом стекле, поспешил к бутылочному кольцу. Наклонился, поболтал его в ручье, смывая налипший песок. Задумчиво поднёс к глазам, отстранил, пытаясь поймать в кольцо тусклый солнечный луч.

Что же это? Есть догадки?

Комочек на какое-то время забыл о пожирающей лес мгле и о своём двойнике. Он увлечённо перебирал своим мшистым умом версии о том, чем же это могло быть.

Может, это часть скорлупы невиданной ранее птицы? Вылупилась ли она? Взмыла ли в небеса? Успела ли покинуть этот мир? Или её безжизненное тельце унесло течением? А кровь впиталась в песок?

А может… может… Это часть шкуры таинственного лесного змея? Божественного! Именно по его следам он сейчас бредёт! Его следы и создают жизнь! Создают ручьи и реки! Тогда – он на верном пути! Или нет? Вдруг он приведёт мглу, и та поглотит созидающее божество? Или… эти следы уже никуда не приведут?

А может…

– Красное? Да, не забыл…

Комочек сжал кольцо в лапке, зажмурил кусочки янтаря. Чёрная дыра в его пушистом сознании вдруг принялась пульсировать. Она не вбирала – отдавала. Обрывки слов, фраз, разноцветных картинок из… другой жизни?

Визг. Неслыханный доселе в лесу. Комочек вздрогнул. Но звук был лишь частью бессмысленных цветных картинок, значения которых он не понимал.

Он видел словно чужими глазами. Как это самое кольцо медленно подкатывается и останавливается в лужице чего-то красного.

Он провёл костяными пальчиками вдоль кольца, сделав круг, будто это имело некое магическое значение. Кольцо завибрировало. Признало его.

Комочек вздохнул. Раскрыл слой мха в груди и убрал колечко внутрь. Закрыв, легонько прихлопнул ладошкой. Тело приняло его. Осколок зашифрованной памяти вернулся на место. Костяные ножки продолжили неторопливо семенить по битому стеклу.

Твои ноги вязнут в глинистых берегах. Совсем как мысли в голове. Пальчики цепляются за торчащие корни. Взгляд с замиранием сердца обнаруживает: за деревьями уже ничего нет. Пусто.

Неужели ты больше не веришь в путь, который избрал?

Костяшки медленно разжимаются. Ты возвращаешься к воде.

Чёрная дыра в мшистом подсознании продолжает посылать образы. И с каждым шагом они становятся ярче. Понятнее. Мысли наконец становятся памятью. Тонкой, ломкой субстанцией. Но она – твой фундамент.

Ты сомневаешься, стоит ли ей доверять?

Но оглянувшись, понимаешь: больше ничего не осталось. Может, стоит прислушаться к голосам?

Сложно зафиксировать. Образы беспорядочны, словно ты вращаешься на карусели. Получается выхватить только то, что не несёт ответов. Картинки, на которых ты неосознанно заостряешь внимание. Самые точные. Самые бессмысленные.

Ты знаешь их описание, интуитивно. Но не понимаешь, из какого мира они пришли. Из какой жизни.

Маникюр продавщицы. Яркий. Глянцевый. С витиеватыми узорами. Красное на чёрном.

Картинка на секунду возвращается к бутылочному кольцу на асфальте. Такой же фон.

Новый дизайн упаковочных пакетов? Тиснение было синим до этого? Сейчас… красное на чёрном. Снова осколок в красной луже.

Всё остальное – калейдоскоп неразборчивых обрывков. Их не поймать. Может, ещё через сотню шагов?

Голоса не связаны с картинками. Они существуют отдельно.

Ты точно помнишь:

– Красное? Не забыл. – голос, откликающийся внутренней вибрацией.

– Ужасная погода. Будьте осторожны. – взволнованный голос, простуженный, но тёплый.

– Прорвёмся. – хлопает дверь. Заводится мотор.

– Угу. – долгий приступ кашля.

– Жди…

Память начинает сбоить. Слова звучат поочерёдно, сменяясь быстрой и медленной перемоткой. Ничего не различить.

Комочек решает принять участие. Дополнить фразу сам.

– … скоро буду.

Потому что так ему хотелось. Такой смысл он хотел бы заложить. И он слышит именно эти слова.

Только дальше ничего не происходит.

Ноги замирают, медленно погружаясь в грязь. Долгая пустота – плотная, насыщенная смыслом. На фоне которой – телефонные помехи. Не было продолжения.

Комочек с трудом делает ещё шаг вперёд. А затем – повтор.

– Жди…

Дикий визг заставляет стекло в груди вибрировать. Мшистые ворсинки встают дыбом.

Визг. Удар. Грохот. Скрип. Выдох.

Битое стекло скачет по асфальту. Пальцы. То, что осталось от них. Плоть. Кровоточащая. Повисшая на огрызках костяшек.

Комочек смотрит на свои руки.

Пальцы тянутся, словно в попытках притянуть что-то. Горлышко подкатывается и останавливается в красном.

Хрипы. Булькающий вдох. Выдох. Кашель, выталкивающий сгустки крови.

Вода в ручье становится красной, густой киселью.

Окровавленные кисти скребут по асфальту. Тело ползёт в пролесок, оставляя за собой тонкую красную нить. Замирает.

Он нашёл пропажу. На подстилке из мха.

Комочек вздрагивает. Взгляд в спину – пронзает грудь ледяной иглой.

Он нашёл его.

________________________________________

Я нашёл тебя.

Всё твоё существование шло именно к этому моменту.

Осмотрись. Нет больше леса. Ручей впадает в пустоту. Кровавые капли рассеиваются в неизбежности. Есть только ты и я.

Слышишь? Словно одна и та же нота.

С каждым.

Моим.

Шагом.

Звучит.

Всё чаще.

Прими.

Меня.

Себя прими.

Мох желтеет. Сползает с плеч. Оголяет кости.

Костяные пальчики тянутся к кусочкам янтаря вместо глаз. Впиваются. Выдирают. Выбрасывают в пустоту.

Теперь ты видишь.

Нота зациклена до предела.

Ты оборачиваешься.

Смотри в свои глаза.

Медленное погружение в реальность.

Добро пожаловать в злую явь.

Погружение – непрерывный кадр. Ты тонешь, но всплываешь. Ты засыпаешь – пробуждаясь. Твой мир крошится, как сухоцвет, сжатый в кулаке. Ты раскрываешь ладонь – он дал росток, пророс сквозь кости, словно в пустыне.

Ты не выбирал жизнь. Но ты – жив.

Свет.

Тяжёлый. Резкий. Как в первый раз.

Ты слишком долго смотрел закрытыми глазами. Но кадр не заканчивается.

Ты стираешь пелену. Видишь комнату. Детскую комнату.

Под ногами хрустит игрушка. Ты поднимаешь её и рассматриваешь на своей, всё ещё кажущейся чужой, ладони.

Нужно вернуть всё на свои места.

Шаг первый: заводной жирафик.

Не можешь завести. Но отчётливо помнишь звук, с которым он устремляется в путь. В корзинку с игрушками.

Шаг второй: поющая морковка.

Мягкая. Каждую песенку когда-то сопровождал странный звук. Звонкий. Эхом откликающийся внутри. Смех. На полку – к мягким игрушкам.

Шаг третий: неваляшка.

Широко улыбается, отклоняясь назад. Но выглядит жутковато, возвращаясь вперёд. Хныканье. Её – поглубже в корзинку. Пугает.

Шаг четвёртый: зайчик.

Грязный. Пытаешься стряхнуть с него землю – не выходит. Он остался под землёй. Но он не из этой комнаты. Это чужая игрушка. По привычке пытаешься забрать её с собой и спрятать в груди. Но грудь – плотная, твёрдая, тёплая. Попасть внутрь себя не так просто. Как и выбраться наружу. Игрушка падает на пол.

Этот свет.

Ты поднимаешь глаза к потолку. Заслоняешь глаза ладонью – свет течёт сквозь пальцы. Лампа циклично мигает. Вся жизнь – в этой неисправности.

Как же надоело смотреть на этот свет.

________________________________________

Касса зависла. Продавщица пускала пузыри клубничной жвачки, постукивая ноготками по терминалу. Человек смотрел на её чёрно-красный маникюр и словно проваливался в себя.

За окном магазинчика поливал дождь. Ливень. Погода – дрянь. Супруга слегла с температурой в свой день рождения. Но настроение у человека было приподнятое. Главное – он не забыл вино. Всё пройдёт по плану. Иначе и не может быть.

Терминал наконец обработал платёж. Человек сложил товары в пакет, задержал на нём взгляд. Новый дизайн? А почему это вообще должно волновать? Словно было предчувствие. Бутылка с вином не поместилась в пакет – пришлось нести в руках.

Человек бросился в мокрую ночь. Неуклюже попытался накинуть капюшон – порывом ветра его тут же отбрасывало обратно. Чёрт с ним! Мобильник звонит – любимая. Вдруг что-то срочное? Зажал бутылку с вином между ног, взял трубку, зажал телефон между ухом и плечом, схватился за горлышко бутылки. Та чуть не выскользнула из мокрых пальцев. Побежал к машине.

– Да, родная… Красное? Не забыл.

Двумя пальцами потянул ручку и запрыгнул в салон. Пакет с продуктами – на заднее сиденье. Вино приткнул между сиденьями. Бросил взгляд на сынишку в кресле – тот залипал в планшете и, казалось, даже не заметил возвращения отца. А отец не заметил отстёгнутого ремня.

Супруга беспокоится, заходится кашлем.

– Прорвёмся, – бросает человек, заводя мотор.

Беглый взгляд на часы. Газ до упора. Со свистом автомобиль вылетает с парковки. Крутой поворот – бутылка с вином выскальзывает из ниши между сиденьями и попадает под ноги.

– Жди…

Шины скользят по трассе. Педаль упирается в бутылку. Встречная полоса. Чужой автомобиль. Визг тормозов. Удар. Грохот. Скрип. Выдох.

Битое стекло скачет по асфальту. Пальцы – то, что осталось от них. Плоть кровоточащая, повисшая на огрызках костяшек, содранная об асфальт. Горлышко подкатывается и останавливается в красном. На губах – кровь с привкусом вина. Сердце колотится, выламывает рёбра. Мозг всё ещё пытается понять, что только что произошло.

Ливень старается прибить человека к асфальту. Раскат грома заставляет вздрогнуть, инстинктивно обернуться. Автомобиль лежит на боку, искорёженный. Лобовое стекло разбито. За ним, в кювете, пылает второй. Изнутри слышны вопли – дождь не в силах их заглушить. Но человек не обращает внимания. Ноги не слушаются. Ему не встать. Он ползёт к машине. Детское кресло пустует. В груди – чёрная дыра. Он говорит что-то – не говорит, кричит, сбивчиво, задыхаясь от приступа страха. Но слышит лишь звон.

Хрипы. Булькающий вдох. Выдох. Кашель, выталкивающий сгустки крови.

Окровавленные кисти скребут по асфальту. Тело ползёт в пролесок, оставляя за собой тонкую красную нить. Замирает.

Дождевая вода сбивает слёзы с его лица. Крохотное изломанное тельце лежит на подстилке из мха. Человек боится прикоснуться, боится заглянуть в мёртвые глаза.

Свидетели аварии начинают сбегаться. Его берут под руки, куда-то тащат, укладывают под настил. Под потолком – только тусклая лампа, что старается выжечь образ из памяти. Тщетно. Человек заслоняет глаза ладонью – кровь стекает по ним и капает на лицо. Лампа начинает барахлить. Свет возвращает его в сегодня.

________________________________________

Сначала была тишина.

Его тишина. Его молчание. Он отрицал любые звуки, не признавал голоса, не реагировал на попытки привести себя в чувство. Потерял счёт времени, своим перевязкам, капельницам, рыданиям у его койки.

– Вернись к нам… Пожалуйста, вернись…

Голос мамы. Она не теряла надежду до последнего. Целовала его искалеченные руки, молилась. Захлёбываясь слезами, признавалась, что он виновен. Что его жена не выдержала и теперь лежит рядом с сыном. И совсем неподалёку лежит семья, сгоревшая заживо в другой машине.

Когда его перевели в психиатрическую лечебницу, мать стала приходить реже. Она осунулась, потеряла здоровье, а вскоре и рассудок. И визиты прекратились. Только сухоцвет с момента её последнего визита лежал на тумбе.

И жизнь стала рядовым циклом: процедуры, обследования, режим. Гром не грянул. Не было проклятий, не было расплаты. Платить было нечем и некому. Пришлось взять остатки своей жизни в свои руки, отыскать внутри себя то, что забилось в нору, и заставить посмотреть в глаза злой реальности.

Гребаный свет. Может, он просто устал смотреть на эту лампу.

Человек медленно, бесшумно поднялся – никто и не заметил. Он давно уже стал живым призраком в этих стенах: пустым, но отнюдь не безумным.

Дотронулся до связки ключей в кармане. Холодный металл придавал уверенности. Но скоро пропажу обнаружат. К счастью, путь был близок: прямо по коридору. Аккуратный взгляд за угол – налево. Дверь в служебный туалет. Ключ с красной пометкой на чёрной бирке. Щелчок. Скользнул внутрь, закрыв за собой дверь, прижался к ней спиной, переводя дух. Запер, оставив ключи ребром в скважине. Подошёл к толстому зеркалу, из нутра которого на него смотрело бледное лицо – частично лишённое волос на голове, с впадиной вместо носа, искривлённым шрамом губ, кривоватым подбородком.

Ладони сжались в кулаки. Посыпались удары. Но сил не хватало – лицо в отражении искажалось в яростной гримасе.

Дыхание сбилось. Пустые серые глаза рыскали по помещению из белой плитки. Дрожащие в предвкушении пальцы схватили крышку от унитазного бачка. Широкий замах – и зеркало раскололось пополам, верхняя половина частично осыпалась крупными осколками. Человек рухнул на холодный пол, не рассчитав сил.

Хрипло дыша, он приметил его – тот самый осколок, которым он его и представлял: широкий и острый. Схватил его и поднялся, опираясь о раковину. В зеркале больше не отражалось лицо – только чёрный скол на его месте. Ниже – шея и грудь.

Непослушные пальцы в спешке схватились за пуговицы. Рывок – и рубашка разорвана. Чёрная дыра в груди почувствовала неладное. Страх заставил колени трястись. Осколок упёрся в грудь. Нет. Он больше не мог ждать.

Обхватив осколок двумя руками, он выдохнул и вонзил его в грудь. Стон сорвался с искалеченных губ. Тело согнулось. Нельзя останавливаться. Теперь нельзя. Больно только в первый раз.

Человек выпрямился. Осколок ходил ходуном в окровавленных ладонях.

– Давай же, сука, возьми себя в руки! – закричал он, поймав в отражении осколка не глаза – кусочки янтаря.

Удар. Следом ещё один. Осколок падает на пол и раскалывается. Пол заливает тёмная кровь. Человек кричит. Но боль чувствует лишь плоть. Ладони шарят по полу в поисках подходящего осколка. Но таких нет. За дверью слышатся голоса. Дёргают дверную ручку.

– Красное… Я купил… Красное…

Человек зубами вгрызается в один из осколков, обламывая его до необходимой остроты. Выплёвывает куски стекла с кровью в раковину. В дверь начинают ломиться.

Ярость собирается в костяных пальцах. Ладони до хруста сжимают осколок и вонзают его в рану на груди – недостаточно глубоко. Зубы крошатся, обламываются друг о друга от напряжения. Человек поворачивается к стене и, сжав осколок, не вынимая из раны, с коротким разбегом врезается в стену. Сползает по стене вниз, оставляя за собой широкую красную полосу. Пытается расшевелить осколок в ране, но тот быстро обламывается, и часть остаётся внутри. Он кричит – от ярости, от бессилия.

Собственный пульс перекрывает удары в дверь. Пальцы с трудом вытаскивают осколок. Кровь толчками выходит из раны. Нет больше времени. Сейчас или никогда. Шатаясь, человек поднимается и подходит к зеркалу. Видит, как пальцы входят в рану и со всей силы тянут её в разные стороны.

Вопль превращается в визг. Перед глазами всё плывёт, темнеет, но тут же вновь возвращается к свету. Нет больше норки. Только злая явь. И никакая паутинка не выдержит ту тяжесть, что он носил в себе.

Тело налилось силой. Он никогда не чувствовал себя настолько сильным, настолько живым. Никогда ещё он не был наполнен таким смыслом. И чем сильнее он кричал, тем больше раскрывалась рана в груди.

– Ненавижу! Ненавижу тебя! – кричал он в отражение без лица.

Плоть нехотя поддавалась. Кровь сочилась изнутри, окрашивая больничную форму в красный, стекала по локтям, заливала пол. И на её месте прорастал сочный, зелёный мох.

Дверь стали бить чем-то тяжёлым, металлическим. Замок выбивали внутрь. Но человек не слышал. Как заворожённый, наблюдал он в отражении за тем, как собственноручно разрывает грудную клетку. Хруст – и наступает тишина. Только мох, тихонько шурша, разрастается по плитке.

Человек замер. На лице – застыло облегчение. Руки безвольно опустились. Он глубоко вдохнул и выдохнул, растягивая момент, смакуя этот последний раз. Он игнорировал боль. Больше – никакой боли. Она была не властна над ним. На этом – всё. Взгляд остановился в одной точке – тусклый, похожий на кусочки янтаря.

В пустоте грудной клетки билось сердце, покрытое мхом.

© Дмитрий Чеготаев, 2026