Спаси меня от жизни

Самоубийство — единственный грех, который невозможно исповедовать, потому что некому каяться. Ты закрываешь дверь сам и выбрасываешь ключ.

«Сегодня день рождения смерти».

Мысли. Вязкие, бессвязные. Собственный голос — единственный, от которого не уйти.

«Памятная дата? К чёртям такую память. Заберите. Но нет, не всю, пожалуйста — оставьте только светлые моменты…. Нет, так нельзя. Принимай целиком. Живи с этим. Жить? Под грузом того, что не спас кого-то от смерти? Жить… Спаси меня от этого бессмысленного процесса.

Годовщина? Нет. Только не так. Годовщина — это отпуск на золотом пляже. Облезшая кожа на носу. Крем от загара на её спине и сметана на моей… Годовщина… Это костюм принцессы у доченьки. Её волшебная палочка на батарейках. Беззубый смех. Букет из воздушных шаров, который, казалось, вот-вот унесёт этого ангелочка в облака… Лучше бы так.

Это день рождения…

А вместо торта — смятый автомобильный кузов.

В местах, где облупилась краска можно поскрести ногтем и… этот след вновь напомнит кровь на руках. Кровь. Как конфетти у малышки на день рождения. Неделю оно было повсюду. Даже кот подавился одним. Кровь… это конфетти. Под ногтями. На ладонях. В волосах. Пятно на джинсах. Когда заметил, что не отстиралось — испытал облегчение и ужас одновременно. Хоть где-то они ещё со мной…»

Тук.

Тук.

Крупные, холодные капли упали на крышу изуродованного автомобиля. Лёша вжимался в пыльное сиденье. В последний раз. Держал ладони на руле. Между пальцев тлела сигарета. Обжигала. Но ему было всё равно. Ещё один шрам. Боль не отрезвляет. Никогда.

Под ногами звякнули пустые бутылки. Вискарь. Водка. Не обезболивающие. Стимулирующие. Не к жизни, нет. К созерцанию очередного отрезка существования, между рассветом и закатом. Солнце. Космос. Вселенная. Им наплевать на то, что творится с этим человеком? Нет. Это ему наплевать на них.

Он… Пауза. Ладонь сползает вниз, к зажатой между ног бутылке. Припал к горлышку, неловко задев продавленную крышу автомобиля бутылочным дном. Звяк. И тяжёлая капля дождя в ответ — тук. Так вот. Он независим. От всего мира. Плевать ему.

Упёрся липким лбом в холодный руль, что, казалось, ещё пах её кожей… А как… как она пахла? Сладковатым, налитым персиком, согретым под солнечными лучами? Или… Бутылка выскользнула из рук. Под ноги вылилось. Подхватил трясущимися пальцами, спасая содержимое. Наваждение таяло. Так как? Водкой? Нет. Нет! Удар по приборной панели. Ещё один. И ещё. Раны на выбитых костяшках пальцев не успевали затягиваться. Не имели права.

Зубами прикусил нижнюю губу. До крови. Как только вкус стал отчётливее — обжигающий горло глоток вдогонку. Голова запрокидывается назад. Тишина.

Тук.

Тук.

«А может, это они плачут?»

Лёша вдруг захотел ощутить эти капли на коже. Поймать их в ладонь. Почувствовать с ними родство.

Он, запнувшись о россыпь пустых бутылок, выбрался с водительского сиденья. Одна тара вылетела следом, коснулась асфальта и развалилась пополам. Практически без звука. Её острые края привлекали внимание. Лёша забыл о каплях дождя. Зажал сигарету в зубах. Едкий дым щипал глаза. Он поднял часть бутылки за горлышко. Увидел отражение своих глаз в острых краях. Отражение пустой, бессмысленной жизни.

«А может всё это — похмельный бред…»

Капля дождя прокатилась по щеке. И если бы он хотел попробовать её на вкус, он бы всё понял. Но не понимания он искал на самом деле. Истина им уже была придумана. А как увидеть, если не смотришь? Солёная капля грустно скользнула по щетинистому подбородку, незамеченной сорвалась вниз. Дождя так и не случилось. Лишь солнечный луч на прощанье прорвался меж серых облаков, чтобы обнять человека за плечи.

Запястье, испещренное кратерами от сигаретных ожогов, нестерпимо зудело. Лёша взглядом чувствовал остроту. Вглядывался всё сильнее. Всё глубже тонул в отражённой пустоте собственных глаз.

Скрежет тормозов вывел из транса. Эвакуатор. Пузатый, лысый водила в спецовке нараспашку неуклюже выбрался из кабины и помахал рукой. Лёша опомнился. Подобрал вторую часть бутылки и обе закинул в салон сквозь выбитое окно. Окурок — вдогонку. Пошарил по карманам. Достал помятую пачку, которая обещала «мучительную смерть». Обязательно. Только на такую он и рассчитывал.

Лёша толкнул автомобильную дверь. Она не захлопнулась — просто повисла на петлях. Он пнул её, и она встала на место с мерзким скрежетом. Зубами вытащил сигарету из пачки. Щелчок зажигалки.

Эвакуаторщик подошёл вплотную. Пожали руки.

— Давно стоит? — водила обошёл машину кругом, постучал по крылу. Краска хлопьями свалилась в лужу.

— Год. — Лёша глубоко затянулся, всматриваясь в отражающееся в луже серое небо.

— Нехило помяло. Повезло, что цел остался.

Лёша поднял на водилу холодный взгляд. Но тот суетился, как ни в чем не бывало. Пропыхтел мимо, пузатый мясной паровоз. Принялся разматывать тросы.

Пока он возился, Лёша стоял в стороне и смотрел. Машину подняли, дёрнули, она жалобно скрипнула, звякнули бутылки. Водила махнул рукой — давай, мол, прощайся.

Лёша не прощался.

Он достал новую сигарету, прикурил от предыдущей и зажал окурок в кулаке.

Не больно.

Совсем.

Эвакуатор взревел и пополз со двора. Лёша смотрел вслед, пока машина не скрылась за поворотом. Потом ещё долго смотрел на бензиновое пятно там, где она стояла.

Разжал пальцы и посмотрел на ладонь. Красный след. Пузырь, с въевшимся под кожу пеплом начинал набухать.

Докурил. Щелчком отправил окурок в лужу. Окурок растворился в отражении серого неба с тихим пшыком.

— Ну, вот и всё, — хрипло проговорил он вслух.

Никто не ответил. Реплика в пустоту. Что, словно взмахом ладони должна была разогнать пелену перед глазами.

Из подъезда вышла соседка с мусорным ведром. Увидела пустое место, потом Лёшу, перекрестилась и быстро ушла обратно.

Лёша постоял ещё минуту, разглядывая ползущую по небу серость. Приложился к бутылке. Сплюнул. Развернувшись, побрёл в подъезд.

У самого входа в кармане завибрировал телефон. Он достал, посмотрел на экран.

Неизвестный номер. Сообщение.

«Потерять всё — не конец». И координаты вдогонку.

— Что за бред…

Удалить.

Полумрак подъезда встречал запахом кошек и сыростью.

Тяжело опираясь на перила распухшей ладонью с зажатой в ней бутылкой водки, Лёша поднялся на свой этаж. Толкнул дверь, которую никогда не запирал. Пошатываясь и запинаясь, разулся на грязном коврике. Ноги понесли его не к кровати, а к окну. Взгляд на пустое место во дворе. Бутылка глухо стукнула донышком по подоконнику. Лёша упёрся лбом в холодное стекло, что тут же запотело от его крепкого дыхания.

— Что я наделал… — пробормотал он.

Ноги подкосились. Не было сил доползти хотя бы до дивана. За пеленой слёз, окутавших глаза, притаился сон. Временное облегчение.

***

Он просыпается от присутствия. От того что кто-то смотрит. Заглядывает прямо в душу.

Лёша не открывает глаза сразу. Лежит, слушает. Дыхание. Рядом. Совсем рядом. Чувствует кончиками пальцев натяжение простыни.

Наконец открывает глаза.

Она сидит на самом краю кровати. Спиной к нему. Жена. В том самом платье, которое он любил. Светлое, лёгкое.

Лёша хочет вскочить. Обнять. Заглянуть в глаза. Но не может. Паралич. Только пересохшие губы подрагивают, а скрюченные пальцы скребут по сырой простыне.

Весь свет, что есть в комнате, скапливается вокруг неё. Лёша рвётся к жене глазами. Видит, как мурашки бегут по её оголённому плечу. Как она едва заметно подрагивает. Он пытается позвать. Проорать имя. Соглашается отдать всё, лишь бы увидеть её лицо ещё хотя бы раз.

И она уступает ему. Выпрямляется. Оборачивается. И слёзы бегут по щекам Лёши.

Там, где должно быть лицо — кровавое месиво. Размозжённая плоть. Осколки костей. Глазницы — пустые провалы, усеянные осколками стекла.

На руках — дочь. Тоже без лица. Только тельце, которое она пришивает. Нитки. Крупные, чёрные. Она пришивает оторванную руку обратно к плечу. Деловито. Спокойно. Словно носок штопает.

— Сейчас, милый, — говорит она. — Ещё немного. Мы почти готовы.

Голос — её. Тёплый. Родной. Звучит отовсюду.

Лёша пытается закрыть глаза. Никак.

— Что такое, родной? Ты не хочешь нас видеть?

Жена натягивает нитку и обрывает её. Вонзает иголку себе в ладонь, прячет под кожу. А Лёша чувствует укол в сердце. Дочь поворачивает головку. Там, где должны быть глаза — два стеклянных шарика. Она тянет к нему ручку, которую мать только что пришила. Рука болтается, висит на нитках.

— Папа, — говорит она. — Иди к нам, папа.

Лёша хрипит.

Дочь ледяными пальцами вытирает слёзы, что скопились в его глазах. Улыбается синюшными губами. А жена вдруг оказывается у изголовья кровати. Молча вонзает ему в шею большую иглу. И стежок за стежком начинает сшивать его вместе с собой и дочерью.

— Скоро мы будем вместе… Мы будем вместе… Будем вместе…

Лёша проснулся на полу. Без воплей. Без паники и страха. Этот сон стал ему практически родным. Но каждый раз, когда он в нём оказывался — всё равно путал его с реальностью. И каждый раз, пробуждаясь, всё больше жалел, что он не с ними. А здесь. На грязном ковре. Среди бутылок. В заспиртованной квартире, словно он изуродованная плоть в банке с формальдегидом. Не жизнь. Инсталляция в музей уродства.

Сейчас он встанет. Включит свет. Закурит. И будет пить, пока вновь не потеряет сознание. Всё как обычно. Надежда? Лишь на то, что больше не проснётся.

Сигареты. Где сигареты?

Лёша проверил по карманам. Руками по полу. Кряхтя, поднялся.

— Да твою же мать!

Включил свет. Споткнулся о бутылку, едва не потеряв равновесие, но вовремя схватился за край тумбы.

На столе, рядом с полной пепельницей, лежит визитка. Красным по чёрному: «Потерять всё — не конец».

— Какого хрена… — Лёша поморщился от спазма в желудке. Отбросил визитку. Вдруг вспомнив, достал телефон и перечитал сообщение.

Ввёл в поисковик координаты. Ничего. Поле. Далеко за городом.

Что же это? Шутка? Знак? Сам по пьяни забыл, во что ввязался?

Что-то звонко упало на кухне. Лёша, вооружившись початой бутылкой, рванул туда. Щелчок. Ничего. Только небольшой предмет валяется на полу у холодильника. Он отпил. Отставил бутылку на стол. Нагнулся, щурясь, в попытке понять что это. Зрачки его расширились. Не удержавшись, он свалился на пол, но, не разжимая рук, смотрел на предмет. Магнит с холодильника — рамка с фото внутри: Лёша, жена и дочка.

— Что… что вы хотите, чтобы я сделал? — пробормотал он, прижимая фото к груди. Задыхаясь от бессилия.

Вибрация. Дрожащие пальцы вытягивают телефон.

Координаты.

***

Он не помнил, как оказался в машине. Не помнил и как наспех умылся. Надел более или менее приличный спортивный костюм. С собой схватил только телефон да мятую пачку сигарет. Дверь не замкнул. Он не планировал возвращаться.

Дорога тянулась резиной.

Загородное шоссе, фонари, редкие машины. Он выжимал максимум из своей старенькой легковушки, но не чувствовал скорости. Стрелка спидометра дёргалась, но казалось, что они стоят на месте. Только фонарные столбы проносились мимо, оставляя за собой шлейф из полос размытого света.

Проехал небольшой пролесок. Начались поля. Пустые, с редкими кривыми деревьями. Ветви их тянулись к тёмно-синему небу, словно руки утопленников к водной глади.

Вскоре дорога пошла в гору. Петляла. Ныряла в ямы и выныривала обратно. Где-то справа, внизу, шумела вода — река или ручей, не разобрать.

Чем яснее становилось небо на горизонте, тем сильнее росло напряжение. Лёша сжимал руль так крепко, что сбитые костяшки пальцев белели.

Разжал пальцы. Снова сжал.

Взгляд на экран телефона. Батарея вот-вот разрядится. Осталось чуть-чуть.

Круто вошёл в заросший травой поворот. Забуксовал в грязи. Вырвался. Но начав набирать ход — увяз в глубокой луже. Мотор закипел. Телефон моргнул на прощанье. Лёша остался в туманной тишине посреди поля.

— Сука… — откинувшись на сиденье, он потёр уставшие глаза.

Потянулся к бардачку. Оттуда посыпался всякий хлам. Пустые пачки из-под сигарет. Скомканные чеки и штрафы. Но заветной бутылки не было.

Выругавшись, распахнул дверь. Не без труда выпрыгнул наружу, чуть не свалившись в грязь. Человека окутал густой, холодный туман.

Тишина. Шорох полупустой пачки сигарет. Щелчок зажигалки. Шумная затяжка.

— Лёша в тумане… — усталая фраза на выдохе.

Не было видно и на шаг вперёд. Влажная морось ложилась на волосы, стекала по бровям и щетине, склеивала ресницы. Сквозь дымку пробился тонкий луч света. Солнце, что осталось за спиной. Поцеловало в щёку. На миг возникло желание оставить эту затею и вернуться. Солнечный луч, словно невидимый маяк, показывал ему путь. Но тут раздался звук. Колокольчик. Впереди.

Лёша, что уже сделал несколько шагов в сторону машины, повернулся на звук. Тот повторился. Короткий. Звонкий.

Что делать? Бросить машину и идти дальше по дороге на звук? Вряд ли в эту глушь ещё кто-то заберётся. Но и не выталкивать же её в одиночку из грязи. Впереди может быть помощь.

Лёша бросил окурок в грязь и пошёл вперёд, на ходу закуривая вторую. Солнечный луч грустно проводил его вслед. Его силуэт отражался в запотевшем лобовом стекле ещё какое-то время, пока не растаял в воздухе.

Звук колокольчика больше не повторялся. Однако Лёша шёл вперёд с твёрдым ощущением, что там, в тумане, определённо что-то есть. Ноги то и дело скользили по мокрой траве. Дорога была усеяна глубокими лужами, и по ней идти было просто невозможно.

С каждым шагом, каждым метром, он ощущал это присутствие. Будто идёшь в темноте, но по своей квартире. И точно знаешь, сколько шагов от стены до стены. Предчувствия его оказались верными: впереди постепенно выступал высокий чёрный силуэт.

Дом. Скорее даже целый особняк. Старинный. Из тёмного дерева. Ставни на окнах закрыты. Одна сторона поросла плющом. Кирпичная труба наполовину обвалилась. Ещё с десяток шагов и он вышел на площадку подсыпанную щебёнкой. Добрался до порога. Три ступени, в трещинах, но крепкие.

Лёша в два прыжка оказался у двери — тяжёлой, дубовой, с тёмной ручкой, на которой была гравировка в виде змеи, кусающей себя за хвост. Он поднял руку. Замер. Прислушался.

За дверью — тишина. Но не пустая. Такая, какая бывает, когда за ней кто-то стоит и тоже слушает. А именно так и было. Лёша готов был поклясться: когда он прислонился ухом к двери, по спине пробежал ледяной холодок. И тут же дверь сама собой приоткрылась. Без скрипа. Без звука вообще. Просто чёрная щель уставилась человеку прямо в душу.

Лёша сглотнул. Оглянулся. Ничего. Как будто здесь и сейчас, в этом тумане, существовал только он и этот дом. Только его выбор. Уйти или остаться. Он выдохнул и костяшками пальцев толкнул дверь. Сделал аккуратный шаг в полумрак. Второй.

Его встретил тёмный коридор. Табурет с принадлежностями для обуви. Ваза на подоконнике с мёртвыми цветами. Сладковатый запах и пыль в воздухе. Лёша нервно облизнул пересохшие губы. Ощутил металлический привкус. Нерешительно встал на развилке. Но окликнуть хозяев не успел.

— Вы опоздали, — раздался голос позади. Хриплый, холодный. Словно сама пустота сделала ему замечание.

Лёша обернулся, хмуро вглядываясь в полумрак.

В кресле, которое он не заметил у входа, сидел человек. Лет шестидесяти, в тёмном костюме, с аккуратной седой бородой и спокойным лицом. Он смотрел не на Лёшу, а куда-то в сторону, на стену, где висели часы.

— На семь минут, — добавил человек. — Но ничего страшного. Мы ещё не начали.

Он встал. Подошёл ближе. Протянул руку. Повеяло сырой землёй и чем-то кисловатым, отдалённо знакомым.

— Арчибальд. Ведущий. Проходите, прошу вас, остальные уже в зале.

Лёша пожал руку. Ладонь была холодной и сухой.

— Что это за место? — хрипло спросил он. Голос сел, пришлось прокашляться.

Арчибальд устало улыбнулся. Доброжелательная улыбка. Возможно, даже чересчур.

— Место, где заканчивают играть в прятки с собой, — сказал он. — Проходите. Не заставляйте других ждать.

Лёша не мог понять, что именно его смутило. Слишком ровные и белые зубы. Или весь Арчибальд. Он словно сошёл с одной из многочисленных картин, что висели на стенах.

Пока Лёша сомневался, Арчибальд развернулся и пошёл вглубь, к свету. В зал.

Этот свет показался ему нереальным. Чуждым. Свет без намёков на тепло. Но он звал за собой. Как удильщик зазывает жертву на глубине, в кромешной тьме.

Лёша обернулся к двери. За спиной не было ничего. Лишь туман сочился в дверную щель. Никаких обещаний. Всё что позади — уже прошлое. Всё, кроме того, что иглами ранило людскую душу. Лёша решительно закрыл дверь. Без скрипа. Без щелчка. Оставив за печатью уробороса беспокойный стон в клубах тумана.

Пять человек.

Они сидели на стульях, расставленных полукругом. Все разные, но что-то общее было во взглядах. Не искра — её отсутствие. Пустота.

Её не в силах была прикрыть ухмылка человека в засаленном деловом костюме, который нетерпеливо крутил потёртые часы на запястье, разглядывая Лёшу снизу вверх.

Таилась за длинными ресницами дамы в дорогом пальто, которая упорно закатывала глаза в потолок, словно отрицая присутствие окружающих.

Угрожала утопить в своём бездонном колодце зрачков молодого парня, что беспристрастно смотрел в одну точку.

Смешивалась с великой печалью в глазах широкоплечего мужика в тельняшке, который косился на девушку в белом платье, сидевшую по правую от него руку.

А эта девушка… Её пустота на миг показалась Лёше родной. Но не отрешённой. Не окончательной. Её легко было спутать с потерянностью.

Единственный пустой стул стоял возле неё. Ближний к длинному, щедро накрытому столу с множеством свечей, чьи пламенные язычки отдавали холодом.

Арчибальд жестом предложил сесть.

— Знакомьтесь, — сказал он. — Это Алексей. Он с нами.

Лёша не успел отреагировать. Здоровый как медведь мужик в тельняшке со скрипом поднялся со стула и крепко сжал его ладонь в рукопожатии, напоследок кивнув. Мужчина в деловом костюме ухмыльнулся, небрежно поправляя часы на запястье. Девушка в белом грустно, практически сочувствуя, взглянула на него и тут же смущённо перевела взгляд. Остальные не обратили внимания.

Освободившись от медвежьей хватки мужика в тельняшке, Лёша наклонился к Арчибальду.

— Откуда вы меня знаете и… что это за сборище?

Шёпот вышел чисто формальным. Все услышали эту реплику. Но никто на неё не отреагировал. Включая Арчибальда, который как ни в чём не бывало, прошёл вперёд и встал у изголовья стола. Кашлянул, привлекая внимание. Жестом предложил занять места за столом. Мужик в тельняшке вскочил первым, по пути приятельски хлопнув Лёшу по плечу и чуть потянув за собой. Лёша не стал противиться. Уселся рядом. Возле него присела девушка в белом. До последнего не вставал молодой парнишка. Тот, казалось, совсем ушёл в себя. Нервно постукивал ногой, утонув взглядом в бессмысленном узоре пыльного бордового ковра.

— Молодой человек. — сдержанно произнёс Арчибальд.

Парень не отреагировал.

— Пацан! — вдруг грубо одёрнул его мужчина в деловом костюме.

Парнишка вздрогнул и, беззвучно перебирая губами, занял место за столом.

— Хорошо. — Арчибальд сделал паузу. Посмотрел на каждого поочерёдно. — Давайте сразу договоримся, что в этих стенах мы не будем лгать самим себе. Не будем тратить время на бессмысленные вопросы. Ведь все вы здесь за ответом. Вы здесь, потому что устали. Потому что жизнь стала тяжелее, чем смерть. Я не собираюсь вас переубеждать. Не собираюсь ничего доказывать. И вас не прошу. Пусть этот день пройдёт без оправданий. И пусть принесёт нам… долгожданное облегчение.

Лёша заметил, как девушка в белом едва заметно подрагивает. Как до побелевших костяшек она сжала подол платья. Арчибальд продолжал.

— Я предлагаю вам последний пир. Последнее пристанище в стенах моего скромного особняка. Предлагаю разделить нашу общую боль, — Арчибальд потянулся за графином с вином, неловко задел о тарелку, тонкий звон всколыхнул полумрак. — Разделить это вино. То время, что у нас с вами осталось. И… свободу, что нас с вами ждёт.

Арчибальд принялся разливать вино по бокалам. Лёша в недоумении переводил взгляд на каждого из гостей.

— О чём речь вообще? Это что… секта? — хрипло проговорил он, пригвоздив на некоторое время покрывало тишины.

Арчибальд, который успел наполнить несколько бокалов, вздохнул.

— Не, не секта. Это типа как, ну, кружок по интересам. — пробасил мужик в тельняшке, подмигнув.

Деловой издал показной смешок, откинувшись на спинку кресла, словно в ожидании представления.

— Этому не наливайте… Судя по его перегару, ему уже не поможет. — с надменной ноткой протянула, практически пропела дама в пальто.

— Так. Ладно. Кажется, я вошёл не в ту дверь. — Лёша решительно поднялся.

— На что дан свет человеку, которого путь закрыт и которого Бог окружил мраком? — произнёс вдруг парнишка, и пламя свечи качнулось в такт его словам.

Арчибальд поморщился, но продолжил разливать вино. Остальные внимательно посмотрели на парня. Тот поднял взгляд. Тёмные глаза едва выделялись на его лице, сливаясь с серыми кругами и синеватыми веками. Он положил руки на стол. Под закатанными рукавами пламя свечи выхватило запястья усеянные рубцами шрамов. Кресты. От маленьких, до больших по самому центру.

— Это из книги Иова… — смущённо опустил взгляд парень. — Глава третья, стих двадцать три.

— Оу, спасибо, почитаю на досуге. — хмыкнул мужчина в костюме и потянулся через весь стол за бокалом.

— Пути Господни, парень, пути господни… — задумчиво проговорил мужик в тельняшке провожая взглядом бокал с вином. — А водки нет?

— Да какого хрена здесь происходит?! — не выдержал Лёша.

Девушка в белом вздрогнула от его выкрика.

— Попридержи-ка язык, бомжатина. — прошипела дама в пальто. — А вообще я хотела спросить то же самое: откуда все эти уроды? Я думала, что получила персональное приглашение!

— Уроды? Ха! — деловой залпом осушил бокал, вытер губы рукавом. — Ты свой парик видела, сука? Кто тут ещё урод?!

— Иди к дьяволу, мразь!

— Тише-тише, ну чего вы! — развёл руками мужик в тельняшке.

— Не слышно в нём голоса притеснителя. Малый и великий там равны, и раб свободен от господина своего, — бормотал парень, проводя пальцем сквозь огонь свечи.

— Грёбаный цирк. — Лёша отодвинул стул с девушкой и зашагал к выходу.

— Двадцать восьмой километр. — прогремел голос Арчибальда и все замерли.

Лёша оторопел. Холодный ком подступил к горлу.

— Погода хорошая. Машина исправна. — продолжал Арчибальд, разливая вино в последние бокалы. — Средь бела дня. Прямиком в столб. И никто не помог. Закрытый гроб. Один на двоих. Анютке и Еве.

Лёша, пошатнувшись, обернулся. Тряхнул головой, отгоняя воспоминания. В нос забился запах мокрой кладбищенской земли. Девушка в белом бросила на него удивлённый взгляд. Губы её дрогнули.

— Я понял свою ошибку, друзья. — Арчибальд отставил пустой графин в сторону. — Развею последние сомнения. Мы все здесь потеряли нечто общее. Волю к жизни. Смысл.

Каждая следующая реплика Арчибальда сопровождалась коротким взмахом ладони в сторону гостя. Лёгкий жест, в купе со словами вбивавший тот самый последний гвоздь в крышку гроба.

— Кто-то потерял смысл после гибели родных. — жест в сторону Лёши, что стиснув зубы пытался прогнать наваждение.

— Кто-то от собственной никчёмности и сжирающих зависимостей. — жест в сторону молодого парня, который виновато опустил голову.

— Кто-то хочет вырвать свою жизнь из лап неизлечимой болезни. — дама в пальто скрипнула зубами и отвела взгляд.

— Кто-то потерял все свои блага и просто не хочет учиться жить по другому. — деловой скучающим взглядом водил пальцем по бокалу.

— Кто-то устал воевать с самим собой. — мужик в тельняшке сгорбился, хмуро уставившись в пустую тарелку.

— Ну а кто-то… — Арчибальд улыбнулся краем рта, едва заметно. — Настолько запутался, что просто не видит другого выхода.

Последний жест выдавил из девушки в белом слезу. Она быстро стёрла её большим пальцем и сделала вид, что изучает узор на скатерти.

— А у меня… — Арчибальд отпил из бокала. Пригладил усы. — …есть свои причины быть здесь. Давайте обойдёмся без слова «самоубийство»? Давайте без «смертный грех» и тому подобное? Давайте без вопросов, откуда я столько о вас знаю? Вы все хотите спастись от этой жизни. Я предлагаю вам решение. Не спрашивайте как. Довольно вопросов. Сегодня вы умрёте.

***

Лёша не помнил, как его усадили за стол. Внутренности скрутило в узел. Его била дрожь. Он обливался холодным потом. Над ним суетился мужик в тельняшке и взволнованная девушка в белом. Но он их не видел. Перед глазами был лишь закрытый гроб. Во рту был привкус земли. Под ногтями саднило. Он физически проживал тот день заново. Как царапал гроб. Как дрожала рука, не в силах бросить на его крышку последнюю горсть земли. Как он вдруг забыл их лица и в панике бросился в яму в попытках ещё раз заглянуть в глаза своих девочек.

Несколько дней — алкоголь до беспамятства. Затем кусок стекла над запястьем. За прошедший год Лёша много раз спрашивал себя: решись он тогда, на пике отчаяния, — стало бы легче? Но тут же одёргивал себя страшной догадкой, страшнее, чем траурное одиночество: а вдруг там ничего нет?

Вдруг там лишь пустота. Темнота. Вдруг там лишаешься даже памяти о том, что когда то ты действительно жил. И так он думал, что оправдывает свою трусость. Умирать ему было не страшно. Страшно было исчезнуть в бессмысленности. Он был жив и знал, что пока помнит о родных, то и частичка их жива вместе с ним. Но это было слабым утешением. Тонкой красной нитью, что маячила в яме, которую он себе вырыл сам, и была не в силах его вытянуть оттуда.

Пелена перед глазами спадала. Запах земли выветрился из лёгких и пришёл лёгкий аромат полевых цветов. Он вдохнул глубже. Когда-то так пахли духи жены. Лёша поднял взгляд — и увидел её. Протянул руку. Погладил по щеке. Моргнул и руку одёрнул. Девушка в белом, что промокала ему лоб платком, смутилась и отпрянула.

— Простите… — прохрипел Лёша, выпрямляясь на стуле.

Сознание заполнила какофония звуков и голосов. Лёша словно вынырнул из глубины. По тарелкам были разложены блюда. Вино мерцало в бокалах под неровный свет свечей. Мужик в тельняшке получил свой заветный графин с водкой, налил рюмку, глянул через плечо на Лёшу.

— О, очнулся. Ну как ты?

Лёша жестом руки поманил его к себе, а когда тот наклонился, то взял из его широкой ладони рюмку и опрокинул в себя. Выдохнул.

— Уже лучше…

Мужик улыбнулся, похлопал Лёшу по плечу тыльной стороной ладони с выцветшим тату «За ВДВ». Вновь вернулся к графину на этот раз налив и для соседа. Шумно поднялся, прервав о чём то спорящих делового и даму в пальто.

— Друзья. Не хочу ни кому лезть в душу. Но позвольте представиться и выпить за всех вас. Зовите меня просто — Михалыч. Прошёл Афган. Нашёл и потерял там не просто боевых товарищей. Друзей. Вернулся. Завёл семью. И её тоже потерял. Моя дочь — всё, что у меня есть, но она избегает меня. Всё к чему я прикасаюсь — разрушается. И я устал. Действительно устал. Я здесь не потому что мне нужны зрители. Я просто хочу уйти тихо и незаметно. Чтобы дочь так и не узнала о моей слабости. Может, после моего ухода всё поменяется… Я бы хотел в это верить.

Михалыч поднял рюмку, взаимностью ему ответил только Лёша. Деловой усмехнулся. Дама в пальто покачала головой, закрыв лицо ладонью.

— Думаешь, твоя дочь нормально отреагирует на твой разлагающийся труп, который найдут в этом обоссаном особняке? — деловой, не глядя на Михалыча, щёлкнул ногтем по бокалу. — Или ты и правда веришь в то, что хоть кто-нибудь поймёт нас, здесь собравшихся?

Михалыч замер с рюмкой у рта. Сглотнул.

— Если бы были те, кто могут понять, меня бы здесь не было. — хмуро проговорил он и осушил рюмку.

Лёша кивнул и повторил за Михалычем. Поморщился. Поковырял вилкой в тарелке, но к еде не притронулся.

— Такой большой дядька и так драматизируешь. — протянула дама в пальто. — Раз уж мы тут собрались наматывать сопли, то и я представлюсь. Елена. Моя ситуация вполне банальна. Глиобластома. Рак мозга. Как заметил один наблюдательный джентльмен, ношу парик. Глиобластома убивает быстро. А я всего лишь хочу оказаться быстрее. И знаешь что, как там, Михалыч? Моей болезни наплевать на состояние, счета в банках, моё социальное положение. Она просто жрёт. И никому нет дела. Вокруг лишь коршуны. Но я сожгла все мосты. Счета пусты. И я даже не против, чтобы моё тело нашли в руинах этого сарая. Нашли и похоронили в безымянной могиле, как бомжиху, это будет даже забавно.

Она замолкла, достала из кармана пальто пачку и выудила длинную тонкую сигарету. Подкурила от свечи. Воздух наполнился сладковатым дымом.

— Последняя царская блажь значит. — ухмыляясь проговорил деловой. — Когда эфтаназия это слишком просто.

— На эвтаназии я была бы лишена возможности лицезреть ваши унылые рожи. — Елена выпустила в сторону обидчика струйку дыма.

Арчибальд откинулся на спинку стула и скрестил руки на животе.

— Воистину жизнь — непредсказуемое театральное представление.

— Смотря у кого какая роль. — задумчиво и устало выдал деловой снимая с запястья часы и убирая в карман брюк.

— Пути Господни... — начал было парень.

— ...мать их, — закончила Елена и выпустила дым через нос.

Лёша устало потёр глаза. Пара рюмок на голодный желудок разморила. Он не спеша переводил взгляд на каждого из гостей. Михалыч сосредоточился на еде, причмокивая уплетал куриную ножку. Елена, прикрыв глаза ладонью, не спеша потягивала сигарету и стряхивала пепел в пустой бокал. Деловой, водрузив ногу на ногу, сверлил девушку в белом взглядом. Пацан не спеша насаживал на вилку картофель, из за тремора не в силах был с первого раза попасть в рот, то и дело вытирал взмокший лоб и беззвучно шевелил губами. Девушка в белом сидела практически на краю с того самого момента когда Лёша хотел уйти. Проводила пальцем по узору на скатерти. К еде и вину не притрагивалась. Арчибальд, казалось, задремал. Глаза его были прикрыты и в полумраке напоминали чёрные узкие щели.

Значит, смертники. Значит, он один из них. Но ведь его сюда привела не слепая случайность. Может девочки хотят, чтобы Лёша облегчил свои страдания. А что позади? Ничего нет. И нет смысла оглядываться вновь.

Лёша сидел и смотрел в тарелку. Картофель, мясо, подлива. Миска с салатом рядом. Еда как еда. Он попробовал — вкуса не почувствовал. Жевал кусок мяса, словно вату.

Вино в бокале было тёмным, густым, почти чёрным. Он поднёс его к губам, понюхал. Пахло чем-то сладким, приторным, чужим. На стекле остались смазанные отпечатки рук Арчибальда. Когда Лёша бросил в его сторону взгляд, ему показалось что тот улыбнулся, но улыбка тут же растворилась за дрожащим пламенем свечи.

Арчибальд вдруг выпрямился, разминая шею. Пригладил усы. Стул под ним скрипнул.

— Что ж, — он обвёл взглядом стол, задержавшись на каждом. — Думаю, вам нужно время. Собраться с мыслями. Принять решение. Если что понадобится — можете воспользоваться любой вещью. Возможно, здесь есть что-то специально для вас… А мне нужно отдохнуть. Я очень устал.